Бібліотека Харківської спеціалізованої школи І-ІІІ ступенів №85 Харківської міської ради Харківської області



Сторінка11/11
Дата конвертації09.09.2018
Розмір2.91 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

1 Он очень стар, твой мандарин? Так вот: я не хочу (франц.)

2 Бальзак. О. Собр. соч. М., 1960. Т 2. С. 393.

Но следует указать и на черты, которые принципиально отличают нравственный облик героя "Преступления и наказания" от большинства его литературных предшественников. Пушкинский Германн, бальзаковский Растиньяк, Жюльен Сорель Стендаля полны более или менее глубокого возмущения против общества, в котором они живут. Но при этом их интересы направлены прежде всего на собственное положение в обществе, улучшить которое они хотят посредством карьеры или обогащения. Раскольников же глубоко и искренне бескорыстен. Как всем последующим героям Достоевского, ему надо прежде всего "мысль разрешить", найти выход из существующего несправедливого положения вещей, который круто переменил бы не только его собственную жизнь, но и бытие всех окружающих людей, выход, который привел бы к установлению того нового мирового порядка, к которому он стремится. Для этого-то Раскольников хочет утвердить свою "идею", обосновать возможность полного переворота в этике и свое "право" произвести этот переворот во имя не только своего личного, но и общего блага. Не случайно он сравнивает сам себя не только с Наполеоном, но и с Магометом, т. е. считает себя создателем своего рода новой мировой религии.1

1 Следует отметить, что в XIX в. у русских сектантов существовала особая секта "наполеоновых" – ср.: Мельников-Печерский П. И. Собр. соч. М., 1963. Т. 6. С. 238 (Письма о расколе, IV).

Темы "случайного семейства", разложения общественных связей и трудного развития человеческой личности в пореформенную эпоху, гибельности индивидуалистической философии и морали (нередко вплотную подводящих даже глубоко мыслящего, богато одаренного молодого человека к отрицанию норм общечеловеческой нравственности или прямо толкающих его к преступлению) – все эти центральные проблемы "Преступления и наказания" получили дальнейшее сложное преломление в "Идиоте", "Бесах", "Подростке", "Братьях Карамазовых". При создании их Достоевский смог опереться на те принципы построения большого социально-философского романа с широким охватом действительности и многочисленными участниками (причем через разные, несходные между собой их "голоса" художником искусно проведена одна и та же главная тема), которыми впервые он воспользовался в "Преступлении и наказании". А одна из основных философско-этических идей романа – о невозможности для человека основать свое счастье на несчастье другого человеческого существа – стала лейтмотивом не только позднейшего художественного творчества Достоевского, но и его публицистики – вплоть до критического разбора "Анны Карениной" в "Дневнике писателя" (1877) и анализа "Евгения Онегина" в речи о Пушкине (1880).

Уже первая часть "Преступления и наказания", появившаяся в январском и февральском номерах "Русского вестника" за 1866 г., имела большой успех у читающей публики. 18 февраля Достоевский, продолжавший в это время работать "как каторжник" над последующими частями, писал А. Е. Врангелю, что о начальных главах "Преступления и наказания" он "уже слышал много восторженных отзывов" (XXVIII, кн. 2, 151), а 29 апреля И. Л. Янышеву, что роман "поднял" его "репутацию как писателя" (там же, 156).

Первым печатным откликом на начальные главы "Преступления и наказания" явился обзор "Журналистика" в газете А. А. Краевского "Голос".1 Анонимный автор писал здесь: "...роман обещает быть одним из капитальных произведений автора "Мертвого дома". Страшное преступление, положенное в основу этой повести, рассказано с такой потрясающею истиною, с такими тонкими подробностями, что вы невольно переживаете перипетии этой драмы со всеми ее психическими пружинами, переходите по изгибам сердца с первого зарождения в нем преступной мысли до ее окончательного развития <...> Самая субъективность автора, от которой иногда страдали характеры его героев, здесь нисколько не вредит, потому что сосредоточивается на одном лице и проникается художественною ясностью типа". Находя, что анализ в романе "полнее, живее дает чувствовать силу драмы", рецензент с особым сочувствием выделял сон Раскольникова как "один из лучших в романе" эпизодов, в котором "нельзя убавить ни одной черты".

1 Голос. 1866. 17 февр. (1 марта). N 48.

В отличие от "Голоса" орган революционных демократов 1860-х годов "Современник" отнесся к первым главам романа полемически, истолковав их как нападение на передовое студенчество и вообще на революционную молодежь 60-х годов. Приведя из романа авторское замечание о том, что в словах студента в разговоре с офицером об убийстве ничтожной "старушонки" как о возможном средстве спасти "сотни, тысячи, может быть, существований" Раскольников узнал "самые частые, не раз уже слышанные им, в других только формах и на другие темы, молодые разговоры и мысли", созвучные его собственным убеждениям (ч. I, гл. 6), Г. З. Елисеев писал здесь, что, выдвигая подобные обвинения против демократического студенчества, Достоевский становится в ряды бывших представителей "натурализма" 40-х годов, "озлобленных движением последнего времени". Защищая молодое поколение от подобных "позорных измышлений", критик писал: "Бывали ли когда-нибудь случаи, чтобы студент убивал кого-нибудь для грабежа? Если бы такой случай и был когда-нибудь, что может он доказывать относительно настроения вообще студенческих корпораций? <...> Что сказал бы Белинский об этой новой фантастичности г-на Достоевского, фантастичности, вследствие которой целая корпорация молодых юношей обвиняется в повальном покушении на убийство с грабежом?".2

2 Современник. 1866. N 2. С. 263–280.

Полемику с Достоевским Елисеев продолжил в третьем номере "Современника". Иронически сравнивая здесь "Преступление и наказание" с повестью H Д. Ахшарумова "Натурщица",1 которую критик оценил как "чепуху и галиматью", он писал, что "повесть эта по смелости замысла нисколько не уступает новому роману Достоевского, а по художественности даже далеко превосходит его". Елисеев доказывал, что Раскольников – не тип, а одиночное, исключительное или скорее даже вовсе не существующее явление. "Что же сказать о художественном такте поэта, который процесс чистого, голого убийства с грабежом берет темою для своего произведения и самый акт убийства передает в подробнейшей картине со всеми малейшими обстоятельствами? В художественном отношении – повторяем – даже в художественном отношении это чистая нелепость, для которой не может быть найдено никакого оправдания ни в летописях древнего, ни в летописях нового искусства".

1 Отеч. зап. 1866. N 1–2.

"Рецензент "Голоса", расхваливающий этот роман, – писал далее Елисеев, – становится чисто на психологическую точку зрения. Он говорит, что интерес романа сосредоточен на изображении той борьбы, которая происходит в душе преступника перед совершением убийства Это совершенно неправда. Уничтожьте только тот оригинальный мотив убийства, в силу которого Раскольников видит в убийстве не гнусное преступление, а поправление и направление природы, некоторым образом подвиг, мало того: сделайте такой взгляд на убийство только личным, индивидуальным убеждением одного Раскольникова, а не общим убеждением целой студенческой корпорации, всякий интерес в романе г-на Достоевского немедленно пропадет. Это ясно показывает, что основу романа г-на Достоевского составляет предположенное им или принятое за данный факт существующее в студенческой корпорации покушение на убийство с грабежом, существующее в качестве принципа. От этого только и частный факт убийства, в сущности обыкновенного, принимает интерес в глазах читателя и делается сюжетом, годным для романа...".2

2 Современник. 1866. N 3. Отд. II. С. 32–40, 43 (вышел 27 марта 1866 г.)

Выдвинутое Елисеевым по адресу Достоевского обвинение в том, что своим новым романом он присоединился к травле революционного студенчества, которая велась в середине 60-х годов реакцией и правительственными верхами, повторил анонимный рецензент газеты "Неделя" (в целом далекой от революционного лагеря) : "...отдавая полную справедливость таланту г-на Достоевского, – писал он, – мы не можем пройти молчанием тех грустных симптомов, которые в последнем его романе обнаруживаются с особенною силою <...> Г-н Достоевский в настоящую минуту недоволен молодым поколением. Это бы еще ничего. В поколении этом, действительно, есть недостатки, заслуживающие порицания, и выводить их наружу вполне похвально, конечно, если дело ведут честно, не бросая камня из-за угла. Так поступил Тургенев, изобразивший (впрочем, весьма неудачно) недостатки молодого поколения в своем романе "Отцы и дети", но г-н Тургенев вел дело начистоту, не прибегая к грязненьким инсинуациям <...> Не так поступает г-н Ф. Достоевский в своем новом романе. Он не говорит прямо, что либеральные идеи и естественные науки ведут молодых людей к убийству, а молодых девиц к проституции, а так, косвенным образом, дает это почувствовать...".3

3 Неделя. 1866. 10 апр. N 5. Литературные заметки. С 72–73.

Аналогичную позицию в оценке первой части романа заняла близкая "Современнику" "Искра". В фельетоне И. Р. (И. Россинского) "Двойник Приключения Федора Стрижова" отмечалось, что роман "Злодейство и возмездие" писали как бы два человека: Федор Стрижов и его двойник.

Первый создал образ сочувствующего страданиям бедняков студента Раскольникова, второй – тенденциозно извратил его, превратив в "пугало", в "косматого нигилиста". В следующем номере "Искра" иронически утверждала, будто бы свое убеждение, что "любимым предметом беседы в студенческих кружках служит оправдание убийства для грабежа", Достоевский почерпнул "при посредстве вертящегося стола" (т. е. на спиритическом сеансе) из бесед с "надворным советником, проглоченным в Пассаже крокодилом".1

1 Искра. 1866. N 12. С. 159–162; N 13. С. 174; N 14. С. 184.

Тем не менее среди первых отзывов о романе были и такие, в которых отмечались его глубина и правдивость и высоко оценивалось искусство Достоевского – психолога и романиста.

"Главной видимой целью, – писал уже знакомый нам рецензент "Недели", – автор поставил себе психологический анализ преступления, причин, к нему ведущих, и его последствий. Эту задачу г-н Достоевский выполнил блистательно, с потрясающей душу правдой. Читатель шаг за шагом следит, как преступная мысль, случайно запавшая в голову молодого человека, убитого безвыходною нищетою, растет, развивается, преследует этого несчастного, как кошмар, и, наконец, дает ему в руки топор – орудие убийства. Сюжет далеко не новый, но кажется совершенно новым благодаря той поразительной правде и отчетливости, с которыми автор, имевший случай близко наблюдать преступников, анализирует припадки полусумасшествия, под влиянием которого его Раскольников, почти бессознательно, совершает убийство и потом инстинктивно, движимый чисто животным чувством самосохранения, старается скрыть следы преступления".2

2 Неделя. 1866. 10 апр. N 5. Литературные заметки. С. 72–73.

О глубине психологического анализа как об отличительной черте дарования Достоевского, ярко проявившейся в его новом романе, писал и другой рецензент: "Талант Ф. М. Достоевского развился рельефно, и главная сторона и свойства его таковы, что он резко отличается от дарований других наших писателей. Предоставив им внешний мир человеческой жизни: обстановку, в которой действуют их герои, случайные внешние обстоятельства и т. п., Достоевский углубляется во внутренний мир человека, внимательно следит за развитием его характера и своим глубоко основательным, но беспощадным анализом выставляет перед читателем всю его внутреннюю, духовную сторону – его мозг и сердце, ум и чувства. Этот анализ и отличает его от всех других писателей и ставит на почетное и видное место в русской литературе".

О двойственном характере восприятия романа широкой массой читателей – как "тенденциозного" произведения, направленного против настроений демократической молодежи, с одной стороны, и – с другой – как вещи, отмеченной огромной мощью психологического проникновения в душу героев, – иронически вспоминал через год один из современников:

3 Воскресный досуг. 1866. 10 апр. N 164. С. 214.

"Начало этого романа наделало много шуму, в особенности в провинции, где все подобного рода вещи принимаются, от скуки, как-то ближе к сердцу. Главнейшим образом заинтересовала всех не литературная сторона романа, а, так сказать, тенденциозная: вот, мол, студент ведь старуху-то зарезал, следовательно, тут тово, что-нибудь да не даром! А тут, как раз кстати, появилась и известная рецензия в "Современнике", которая, надобно правду сказать, много дала "Русскому вестнику" новых читателей. О новом романе говорили даже шепотом, как о чем-то таком, о чем вслух говорить не следует <...> С этого именно времени научное слово "анализ" получило право гражданства в провинциальном обществе, которое прежде его совсем не употребляло, – и новое слово, как видно, пришлось по вкусу. Только, бывало, и слышишь толки: "Ах, какой глубокий анализ! Удивительный анализ!.." "О, да! – подхватывала другая барыня, у которой и самой уже возбудилось желание пустить в дело это новое словечко, – анализ действительно глубокий, но только, знаете ли что? – прибавляла она таинственно, – говорят, анализ-то потому и вышел очень тонкий, что сочинитель сам был..." – при этом дама наклонялась к уху своей удивленной слушательницы... "Неужели?.." – "Ну да, зарезал, говорят, или что-то вроде этого..."".1

"Роман этот <...> – писал другой печатный орган, – возбуждает в обществе толки самые разнообразные. Приводим здесь главные из них, которые чаще других привелось нам слышать: "Что можно сказать особенного на эту избитую тему?" – говорят, пробежавши первые страницы романа люди, начитавшиеся вдоволь судебно-уголовных процессов и романов на подобные темы. "Как жалко этого молодого человека (преступника) –он такой образованный, добрый и любящий, и вдруг решился сделать такой ужасный поступок", – отзываются люди, обыкновенно с жаром читающие всякого рода романы и не размышляющие о том, для чего они пишутся. "Фу... какое скверное и мучительное впечатление остается после этой книги!.." – говорят, бросая ее, люди, доказывающие этими самыми словами, что ни одно слово романа не оставлено ими без внимания и что мысли, возбужденные им, тяжело западают в голову, несмотря на все желание от них отделаться".2

Из суждений писателей-современников о начальных главах романа нам известен отзыв И. С. Тургенева, отметившего после чтения первых двух книжек "Русского вестника" 25 марта (6 апреля) 1866 г. в письме к А. А. Фету из Баден-Бадена, что первая часть "Преступления и наказания" Достоевского "замечательна" (вторая половина первой части, т. е. теперешняя вторая часть, показалась ему слабее первой, отдающей "самоковыряньем"),3 А. Ф. Кони сообщает в своих воспоминаниях о восторженном отношении А. Н. Майкова к первой части.4 Одобрительно отозвался о романе в Женеве в 1867 г., по свидетельству А. Г. Достоевской, по прочтении его первой половины и Н. П. Огарев.

Что касается непосредственно читающей публики, вспоминал позднее H. H. Страхов, впечатление, произведенное на нее романом, "было необычайное". "Только его ("Преступление и наказание". – Ред.), – писал он, – и читали в этом 1866 г., только об нем и говорили охотники до чтения, говорили, обыкновенно жалуясь на подавляющую силу романа, на тяжелое впечатление, от которого люди с здоровыми нервами почти заболевали, а люди с слабыми нервами принуждены были оставлять чтение".6 По свидетельству Достоевского, в письме к племяннице С. А. Ивановой, от 8 (20) марта 1869 г. Катков в 1867 г. говорил ему,

–––––-


1 Гласный суд. 1867. 16 (28) марта. N 159.

2 Капустин С. По поводу романа г-на Достоевского "Преступление и наказание" // Женский вести. 1867. N 5. Критика и библиография. С. 1–2.

3 Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 28 т. Письма. Л., 1963. Т. 6. С. 66.

4 Кони А. Ф. Собр. соч. и писем. М., 1969. Т. 6. С. 431.

5 Литературное наследство. М., 1973. Т. 86. С. 239, 240.

6 Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. СПб., 1883. Т. 1. С. 289.

что благодаря "Преступлению и наказанию" у "Русского вестника" "прибыло 500 подписчиков лишних" (XXIX, кн. 1, 24).

Усилению интереса публики к роману способствовало появление в печати сообщений о совершенном в Москве студентом Даниловым преступлении, внешняя фактическая сторона которого во многом была сходна с картиной, обрисованной в романе.

12 января 1866 г., во время печатания в "Русском вестнике" первых глав "Преступления и наказания", в Москве студентом А. М. Даниловым были убиты и ограблены отставной капитан – ростовщик Попов и его служанка М. Нордман. В течение всего 1866 г. в газетах и журналах печатались сообщения об этом убийстве и о процессе Данилова, приговор которому (9 лет каторжных работ) был вынесен 14 февраля 1867 г.1 По словам одной из тогдашних газет, первые главы "Преступления и наказания" "были написаны и сданы в редакцию "Русского вестника" прежде, чем Данилов совершил свое преступление и прежде, вероятно, чем он даже задумал его; окончание же романа, его роковая развязка (признание Раскольникова и его осуждение) появились в печати почти одновременно с процессом Данилова и его осуждением".2 Неудивительно, что в первых статьях о "Преступлении и наказании", появившихся в 1867 г., после завершения печатания романа в "Русском вестнике", постоянно проводились психологические сопоставления Раскольникова с Даниловым, хотя, как показали материалы процесса, преступление Данилова было совершено под влиянием иных, более элементарных мотивов, чем "идейное" преступление Раскольникова. Об этом писал в начале 1867 г. рецензент газеты "Русский инвалид" А. С. Суворин: "Странное дело: незадолго до появления "Преступления и наказания" в Москве совершено убийство, почти такое же, какое описывает г-н Достоевский, и также молодым образованным человеком. Мы говорим об убийстве Попова и служанки его Нордман, – убийстве, подробности которого читатели недавно имели случай читать. Раскольников убивает старуху, потом Лизавету, которая нечаянно входит в незапертую дверь. Данилов убил Попова, потом Нордман, которая вернулась из аптеки, войдя также в незапертую дверь. Если вы сравните роман с этим действительным происшествием, болезненность Раскольникова бросится в глаза еще ярче. Убийца Попова и Нордман вел себя вовсе не так, как вел себя Раскольников, и тотчас после преступления, и во время следствия. Честная, добрая природа Раскольникова постоянно проявлялась сквозь болезненную рефлексию и давила ее почти против его воли, внутренний голос заставил Раскольникова принести повинную, хотя он всячески старался уверить себя, что он совершил вовсе не преступление, а чуть ли не доброе дело: убийца Попова и Нордман сплетает невероятные происшествия, отличается хладнокровием и лжет в самые торжественные минуты. Тут не было никакой давящей рефлексии, никакой idИe fixe, a просто такое же черное дело, как и все дела подобного рода".3

Психологическое отличие Данилова от Раскольникова отмечал также рецензент газеты "Гласный суд": "Данилов <...> – красивый франт, не имеющий с университетскими товарищами ровно ничего общего и постоянно вращающийся между женщинами, ювелирами и ростовщиками. Раскольников убивает старуху единственно только потому, что дворника не было дома, а топор лежал под лавкой: он глупейшим

–––––

1 Отеч. зап. 1867. N 3. С. 297–324.



2 Голос. 1867. 8 (20) марта. N 67.

3 Рус. инвалид. 1867. 4 (16) марта. N 63.

манером зарывает захваченные вещи где-то вблизи здания министерства государственных имуществ у Синего моста и потом опять бежит, сомневаясь, наяву он сделал преступление или все это видел в белогорячечном бреду, – Данилов же действует вовсе не так. Этот красивый салонный франт действует очень основательно <...> Данилов – человек практический, созревший с двадцати, а может быть, и с пятнадцати лет; на господ этого сорта университет может иметь такое же влияние, как на гуся вода, т. е. самое поверхностное <...> Одним словом, Данилов столько же похож на Раскольникова, сколько живая, хотя и печальная, действительность может походить на произведение болезненно настроенного воображения".1

Сам Достоевский, возвращаясь к оценке "Преступления и наказания", в письме к А. Н. Майкову от 11 (23) декабря 1868 г. писал (имея в виду дело Данилова и противопоставляя свое понимание реализма пониманию его задач своими современниками) : "Ихним реализмом – сотой доли реальных, действительно случившихся фактов не объяснишь. А мы нашим идеализмом пророчили даже факты" (XXVIII, кн. 2, 329). О своей авторской гордости, вызванной тем, что своим романом он художественно предвосхитил реальные явления, подобные преступлению Данилова, Достоевский тогда же говорил Страхову.

Центральное место в критических статьях о романе, появившихся после завершения его печатания, в 1867 г. занял анализ мотивов, толкнувших Раскольникова на преступление.

Критики "Русского инвалида" (Суворин) и "Гласного суда", защищая Достоевского от упреков в намерении "опозорить молодое поколение", в то же время характеризовали героя романа как "нервную, повихнувшуюся натуру", "больного человека", у которого "все признаки белой горячки".2 Тем самым они снимали вопрос о социально-психологической типичности идей Раскольникова как представителя "определенного направления, усвоенного обществом", толкуя его преступление как продукт больной психики, т. е. чисто индивидуальный, клинический случай.

Противоположная этому точка зрения на роман, подчеркивающая широкую социально-психологическую типичность преступления Раскольникова, получила наиболее глубокое и последовательное развитие в статье Д. И. Писарева "Борьба за жизнь", которую можно рассматривать как итоговую оценку романа, исходившую от одного из наиболее влиятельных представителей революционно-демократического лагеря 1860-х годов.

Первая часть статьи Писарева появилась в журнале "Дело" (1867 N 5) под названием "Будничные стороны жизни". Продолжение ее, которое должно было появиться в следующей книжке журнала, было запрещено цензурой и появилось в печати лишь год спустя под заглавием "Борьба за существование" (Дело. 1868. N 8), уже после смерти автора. В том же году обе части статьи были перепечатаны в составе

––––––-

1 Гласный суд. 1867. 16 (28) марта. N 159. – Ход следствия по делу Данилова и его процесс описаны в кн.: В. Л. Уголовные тайны, разоблаченные судом и следствием. СПб., 1874. С. 205–291.



2 Рус. инвалид. 1867 4 (16) марта. N 63; Гласный суд. 1867 16 (28) марта. N 159.

собрания сочинений критика в объединенном виде и под восстановленным авторским заглавием "Борьба за жизнь".1

В своей статье Писарев подчеркивал, что ему "нет никакого дела ни до личных убеждений автора <...> ни до общего направления его деятельности". Положив в основу своей статьи принципы добролюбовской "реальной критики", Писарев стремился понять роман не как выражение субъективных идей Достоевского, но как отражение реальных процессов жизни русского общества своего времени, трагического положения в нем массы, "огромного большинства людей". В противовес критикам "Русского инвалида" и "Гласного суда" Писарев подчеркивал, что "Раскольникова невозможно считать помешанным" и что преступление его, как и вообще большинство преступлений в современном обществе, обусловлено социальными, а не "медицинскими" факторами.

Как на основную причину преступления Раскольникова и других аналогичных преступлений критик указал на общественное неравенство, лежащее в основе современного ему социального и политического строя. Неизбежным следствием его, утверждал Писарев, является для сотен и тысяч бедняков тягостная и изнурительная повседневная борьба за существование, одной из жертв которой стал Раскольников.

"Нет ничего удивительного в том, – писал критик, – что Раскольников, утомленный мелкою и неудачною борьбою за существование, впал в изнурительную апатию; нет также ничего удивительного в том, что во время этой апатии в его уме родилась и созрела мысль совершить преступление. Можно даже сказать, что большая часть преступлений против собственности устроивается в общих чертах по тому самому плану, по какому устроилось преступление Раскольникова. Самою обыкновенною причиною воровства, грабежа и разбоя является бедность; это известно всякому, кто сколько-нибудь знаком с уголовною статистикою <...> огромное большинство людей, отправляющихся на воровство или на грабеж, переживают те самые фазы, через которые проходит Раскольников".

Анализируя – шаг за шагом – предысторию преступления Раскольникова, Писарев стремился показать, что "противообщественные" чувства и мысли, зародившиеся у героя романа и толкнувшие его на убийство ростовщицы, явились неизбежным следствием бесчеловечности и противоестественности того общественного строя, при котором даже право на сострадание и помощь другому человеку становится социальной привилегией: "Пока Раскольников обеспечен имением, капиталом или трудом, до тех пор ему предоставляется полное право и на него даже налагается священная обязанность любить мать и сестру, защищать их от лишений и оскорблений и даже в случае надобности принимать на самого себя те удары судьбы, которые предназначаются им, слабым и безответным женщинам. Но как только материальные средства истощаются, так тотчас же вместе с этими средствами у Раскольникова отбирается право носить в груди человеческие чувства, так точно, как у обанкротившегося купца отбирается право числиться в той или в другой гильдии. Любовь к матери и к сестре и желание покоить и защищать их становятся

–––––––

1 О цензурной истории статьи и отличиях ее журнального текста от книжного см. комментарии Ю. С. Сорокина в кн.: Писарев Д. И. Собр. соч.: В 4 т. М., 1956. Т. 4. С. 451–453.



2 Писарев Д. И. Собр. соч.: В 4 т. Т. 4. С. 319–320. – Вторая половина приведенного отрывка, формулирующая основную мысль критика, была выброшена цензурой при первой публикации.

противозаконными и противообщественными чувствами и стремлениями с той минуты, как Раскольников превратился в голодного и оборванного бедняка. Кто не может по-человечески кормиться и одеваться, тот не должен также думать и чувствовать по-человечески. В противном случае человеческие чувства и мысли разрешатся такими поступками, которые произведут неизбежную коллизию между личностью и обществом".1

Если в раскрытии социальных истоков преступления Раскольникова отразились наиболее глубокие и сильные стороны мысли Писарева, то в его анализе теории Раскольникова о "необыкновенных" людях и о праве сильной личности на преступление сказался ряд противоречий, свойственных его прочтению романа.

Одной из задач Писарева было отвести от передовой молодежи 60-х годов обвинение в том, что в ее идеях и настроениях потенциально содержится зерно теоретических построений Раскольникова. Эту задачу Писарев выполнил со свойственным ему теоретическим блеском и силой убеждения. "Теория Раскольникова, – писал он, – не имеет ничего общего с теми идеями, из которых складывается миросозерцание современно развитых людей". Критик утверждал, что "с точки зрения тех мыслителей, которых произведения господствуют над умами читающего юношества, деление людей на гениев, освобожденных от действия общественных законов, и на тупую чернь, обязанную раболепствовать, благоговеть и добродушно покоряться всяким рискованным экспериментам, оказывается совершенною нелепостью, которая безвозвратно опровергается всею совокупностью исторических фактов".2

"Теория" Раскольникова построена на несправедливом отождествлении двух различных типов исторических деятелей, указывал Писарев. Одни из них – это деятели типа Наполеона и другие "законодатели и установители человечества" из среды общественных верхов, которые "действительно были преступниками" и "кровопроливцами", "раздавили на своем пути много человеческих существований и отняли у многих работников продукты их честного труда". Другие – это "великие деятели науки", подобные Ньютону и Кеплеру, которые вследствие самоотверженной любви к человечеству "становились иногда мучениками, но никакая любовь к идее никогда не могла превратить их в мучителей по той простой причине, что мучения никого не убеждают и, следовательно, никогда не приносят ни малейшей пользы той идее, во имя которой они производятся".3

Однако превосходно показав теоретическую несостоятельность "идеи" Раскольникова, Писарев не смог подойти к ней как к хотя и противоречивому, но типическому факту социальной жизни, отражению настроений не только одного героя романа, но и целого разряда людей в условиях тогдашнего общества. "Теория" Раскольникова представлялась Писареву плодом логических хитросплетений героя, а не выражением определенной, обусловленной самой жизнью, общественной позиции, опасные стороны которой писатель показал, стремясь привлечь к ней внимание общества. "Всю свою теорию Раскольников построил исключительно для того, чтобы оправдать в собственных глазах мысль о быстрой и легкой наживе".4 Эта недостаточно глубокая оценка "теории" Раскольникова, вступавшая в противоречие с исходным положением статьи – о преступлении Раскольникова как общественном

––––––––––––

1 Там же. С. 340.

2 Там же. С. 351.

3 Там же. С. 345–349.

4 Там же. С. 358.

явлении, свидетельствовала о том, что те новые тенденции общественной жизни, на которые Достоевский стремился указать своим романом, не были уловлены и важность их не была понята Писаревым, так как они в той или иной мере выходили за пределы его социально-исторического и философско-эстетического кругозора.

В противоположность Писареву H. H. Страхов сосредоточил свое внимание не столько на социальном, сколько на нравственно-психологическом содержании романа. Оставив в стороне занимавший Писарева вопрос о социальных истоках преступления Раскольникова, об отражении в его жизни и умонастроении жизни и настроения широких масс "униженных и оскорбленных", Страхов выдвинул на первый план другой вопрос – об отражении в романе идей демократической молодежи 1860-х годов и о сложном отношении к ним романиста.

Страхов отвел упреки демократической критики по адресу Достоевского, что своим романом он сослужил службу реакции, обвинив "целую студентскую корпорацию" в исповедании "в качестве принципов" убийства и грабежа. Он отказался также категорически видеть в Раскольникове "сумасшедшего", "больного человека". Но отвергнув оба эти прямолинейных и упрощенных истолкования романа, критик смог предложить взамен них такую интерпретацию, которая, выдвигая на первый план одни тенденции авторской мысли, оставляла в стороне другие, более глубокие и важные.

Вслед за Тургеневым, создавшим образ Базарова, Достоевский в "Преступлении и наказании", по мнению Страхова, вывел в лице Раскольникова новый образ "нигилиста". Причем преимущество Достоевского перед его предшественниками, решавшими сходную задачу, состоит в том, что вместо сравнительно легкого "осмеиванья безобразий натур пустых и малокровных" писатель изобразил "нигилиста несчастного, нигилиста глубоко человечески страдающего", "изобразил <...> нигилизм не как жалкое и дикое явление, а в трагическом виде, как искажение души, сопровождаемое жестоким страданием".1

1 Отеч. зап. 1867. N 3. С. 329–331.

"Раскольников, – писал Страхов, разъясняя свою мысль (и опираясь при этом, возможно, на свои беседы с писателем о романе), – есть истинно русский человек именно в том, что дошел до конца, до края той дороги, на которую его завел заблудший ум. Эта черта русских людей, черта чрезвычайной серьезности, как бы религиозности, с которою они предаются своим идеям, есть причина многих наших бед. Мы любим отдаваться цельно, без уступок, без остановок на полдороге; мы не хитрим и не лукавим сами с собою, а потому и не терпим мировых сделок между своею мыслью и действительностью. Можно надеяться, что это драгоценное, великое свойство русской души когда-нибудь проявится в истинно прекрасных делах и характерах. Теперь же, при нравственной смуте, господствующей в одних частях нашего общества, при пустоте, господствующей в других, наше свойство доходить во всем до краю – так или иначе – портит жизнь и даже губит людей".2

2 Там же. N 4. С. 527.

Приведенные положения статьи Страхова (о максимализме мысли и бескомпромиссности натуры как характерных чертах Раскольникова) позволили ему высказать ряд тонких суждений о романе, стержнем которого Страхов считал духовную драму "убийцы-теоретика", против отвлеченной теории которого, противоречащей жизни, восстает его собственная живая натура и свойственные ей "инстинкты человеческой души". "Это не смех над молодым поколением, не укоры и обвинения, это – плач над ним", – писал Страхов, во многом верно характеризуя отношение писателя к его герою. "По своему всегдашнему обычаю, он представил нам человека в самом убийце, как умел отыскать людей и во всех блудницах, пьяницах и других жалких лицах, которыми обставил своего героя".1

1 Там же. N 3. С. 330–331.

Однако изоляция Страховым Раскольникова и его "идеи" от обрисованного в романе мира "униженных и оскорбленных", сведение им духовной драмы Раскольникова к драме юноши-"нигилиста" сужали идейное содержание романа, делая его анализ однолинейным и лишая трагедию Раскольникова в его интерпретации более глубокого и широкого социально-исторического содержания. Неразрывная связь трагедии Раскольникова со страданиями окружающих, отражение в самых блужданиях и противоречиях его мысли стремления широкой массы людей к решению насущных вопросов, объективно поставленных перед ними жизнью, – эти важнейшие стороны идейной концепции Достоевского не получили отражения в предложенной Страховым трактовке романа. Несмотря на стремление критика отделить "Преступление и наказание" от произведений "антинигилистической литературы" 1860-х годов, трактовка эта всё же заставляла его рассматривать роман в узкой перспективе борьбы с "нигилизмом" и отношения к нему автора, а это не позволяло раскрыть философской глубины и масштабности мысли писателя.

По позднейшему свидетельству Страхова, Достоевский остался доволен его статьей о "Преступлении и наказании", сказав о ней критику: "Вы один меня поняли".2 Однако оценку эту можно считать скорее признанием верного истолкования Страховым в приведенных выше отрывках отдельных существенных слоев авторского замысла, чем выражением солидарности Достоевского с критиком в общем, более широком понимании романа.

2 Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. СПб., 1883. Т. 1. С. 290.

После статей Писарева и Страхова третьей, наиболее значительной из критических статей, опубликованных в 1867 г. после окончания печатания романа в "Русском вестнике", была статья романиста Н. Д. Ахшарумова, сосредоточившегося по преимуществу на психологической стороне романа и на оценке отдельных его персонажей, из которых самыми удачными он признал наряду с Раскольниковым семью Мармеладовых, Порфирия и Свидригайлова. Ахшарумов верно почувствовал необычность поэтики романа, но не смог ее верно осмыслить: в образе Раскольникова он усмотрел противоречие между внешним обликом героя – "мальчика, недоучившегося в школе" – и вложенным в него сложным духовным миром автора, вследствие чего Раскольников наделен несвойственными ему будто бы чертами Гамлета и Фауста, облагораживающими и возвышающими его. Наиболее глубокая мысль, высказанная Ахшарумовым в его статье, – мысль о нераздельности в романе "преступления" и "наказания". Последнее в соответствии с замыслом писателя критик оценил не как внешнее, юридическое, но прежде всего как внутреннее нравственное наказание, настигшее преступника сразу после совершения преступления и потенциально заложенное уже в его замысле: "За преступлением следует наказание. "Следует", впрочем, мало сказать; это слово далеко не передает той неразрывной связи, какую автор провел между двумя сторонами своей задачи. Наказание начинается раньше, чем дело совершено. Оно родилось вместе с ним, срослось с ним в зародыше, неразлучно идет с ним рядом, с первой идеи о нем, с первого представления. Муки, переносимые Раскольниковым под конец, когда дело уже сделано, до того превосходят слабую силу его, что мы удивляемся, как он их вынес. В сравнении с этими муками всякая казнь бледнеет. Это сто раз хуже казни – это пытка и злейшая изо всех, – пытка нравственная".1

1 Всемирный труд. 1867. N 3. С. 149.

Ахшарумов тонко уловил особое умение автора "Преступления и наказания" втянуть читателя в круг мыслей и чувств героя, заставить его активно внутренне сопереживать драму последнего: "Нас заставляют смотреть на то, что мы не желали бы видеть, и принимать душою участие в том, что нам ненавистно <...> Мы не можем себя отделить от него (Раскольникова. – Ред.), несмотря на то, что он гадок нам <...> мы стали его соучастниками; у нас голова кружится так же, как у него; мы оступаемся и скользим вместе с ним и вместе с ним чувствуем на себе неотразимое притяжение бездны".2

2 Там же. С. 126–127.

На защиту романа от критиков, обвинявших автора в том, что он "хотел в Раскольникове изобразить представителя молодого поколения", тогда же встал Н. С. Лесков в анонимном отзыве об "Идиоте", где он главным "внутренним достоинством" романа признал глубокий "психологический анализ".3

3 Вечерняя газ. 1869. 1 янв. N 1. Фельетон.

В том же 1869 г. В. Р. Зотов (?), автор краткого очерка литературной деятельности Достоевского, писал о романе: "Более глубокого анализа трудно представить себе. Сюжет романа как нельзя более соответствует возможности выказать эту сторону его (Достоевского) таланта. Замкнутая в себе душа героя романа проходит через множество перипетий, и ход мыслей, ощущений ведет ее последовательно к страшному концу. Чтобы понять, до какой поразительной верности доходит этот анализ, стоит только вспомнить, например, сон Раскольникова перед преступлением! Все вышеозначенные достоинства заставляют причислить Ф. М. Достоевского к числу первоклассных наших литературных деятелей".4

4 Всемирная иллюстрация. 1869. 20 дек. N 52. С. 411.

Кроме печатных отзывов современников о "Преступлении и наказании" сохранилось немало восторженных суждений о нем читателей в письмах к Достоевскому 70-х – начала 80-х годов. В письме к С. Е. Лурье от 17 апреля 1877 г. Достоевский заметил, что многие современники сопоставляли "Преступление и наказание" с "Отверженными" Гюго, причем "Ф. И. Тютчев, наш великий поэт, и многие тогда находили, что "Преступление и наказание" несравненно выше "Misérables"" (XXIX, кн. 2, 151). "Высота поэзии и творчества", – писал 22 ноября 1877 г. автору об описании ночи, проведенной Свидригайловым накануне его самоубийства, поэт Я. П. Полонский.5 Большой интерес представляет ряд отзывов о романе Л. Н. Толстого. Критика не раз поднимала вопрос о чертах, сближающих проблематику и сюжеты "Преступления и наказания" и "Воскресения" Льва Толстого. Позднее социальная и этическая проблематика "Преступления и наказания" нашла противоположное по своей идеологической и художественной окраске преломление в творчестве М. Горького (роман "Трое", 1900) и Л. Андреева. Осложненное идеями и поэтикой символизма переосмысление трагико-фантастического мира дворянско-буржуазного Петербурга, переосмысление, впитавшее в себя разнородные темы "Медного всадника", "Пиковой дамы", "Преступления и наказания", "Бесов", отразилось в романе А. Белого "Петербург" (1913–1914; перераб. изд. –1922), в ряде лирических произведений А. Блока и других поэтов-символистов 1900–1910-х годов. В литературе XX в. к "Преступлению и наказанию" многократно обращались, чутко отзываясь на гуманистические и демократические идеи романа и в то же время иногда полемизируя с его автором по поводу решения аналогичных этических проблем в условиях новой действительности М. Горький, В. Маяковский, Л. Леонов, К. Гамсун, Л. Франк, Ф. Верфель, Т. Драйзер, А. Жид, А. Камю, У. Фолкнер и другие крупные писатели.

5 Из архива Достоевского: Письма русских писателей. М.; Пг., 1923. С. 78.

В настоящее время научная и критическая литература о романе насчитывает сотни книг и статей.

Уже в год появления отдельного издания "Преступления и наказания" отрывок из романа был опубликован во французском переводе.1 В 1882 г. "преступление и наказание" было переведено на немецкий язык, в 1883 г. – на шведский, в 1884 г. появляются полный французский, норвежский и датский переводы романа, в 1885 г. – голландский, в 1886 г. – английский, в 1866–1887 годах – польский, в 1888 г. – сербский, в 1889 г. – венгерский, итальянский и финский.

18 марта 1866 г. на вечере Литературного фонда в Петербурге Достоевский с успехом прочел вторую главу первой части романа – беседу в распивочной между Мармеладовым и Раскольниковым. Позднее роман многократно инсценировался и ставился на сцене – в России (с 1899 г.; первая русская инсценировка А. С. Ушакова (1867) была запрещена цензурой) и за рубежом (первая зарубежная постановка в парижском театре "Одеон", 1888 г.). Выдающимися исполнителями роли Раскольникова были П. Н. Орленев и H. Н. Ходотов. На сюжет "Преступления и наказания" есть также ряд кинофильмов, в том числе фильм Л. Кулиджанова (1970) с участием Г. Тараторкина и И. Смоктуновского, а также оперы швейцарского композитора Г. Зутермейстера (1948) и венгерского музыканта Э. Петровича "Раскольников" (1969).



Текст "Преступления и наказания" подготовлен Л. Д. Опульской. Послесловие написано Г. М. Фридлендером. Реальный комментарий Г. В. Коган. Подбор иллюстраций и техническая подготовка тома к печати – С. А. Полозковой. Редактор тома Г. М. Фридлендер.




Каталог: uploads -> editor -> 495 -> 69414 -> sitepage 51 -> image
editor -> Індивідуальний характер перевірки
editor -> Відділ освіти Нікопольської міської ради Комунальний заклад «Нікопольська середня загальноосвітня школа І – ІІІ ступенів №8»
editor -> Методичні рекомендації щодо організації роботи в групах продовженого дня./ Упорядник Л. В. Пономаренко Пирятин: рмк, 2015
editor -> Гайдаренко Світлана Анатоліївна
editor -> Сталий розвиток суспільства
editor -> Бібліотечні уроки для учнів 1-11 класів загальноосвітніх навчальних закладів 2013 Греджева Н. О
editor -> Календарно-тематичне планування уроків з художньої культури на І семестр для 9-11 класів. Художня культура 9 – 11 класи Розробка змісту навчальної програми «Художня культура»
editor -> Методичні рекомендації щодо ведення класних журналів Упорядник: Сергата Світлана Миколаївна завідувач районного методичного кабінету відділу освіти Новомиргородської районної державної адміністрації
image -> Рекомендований перелік тематичних фільмів до Року Державності
image -> Сборник "простые рассказы с гор" лиспет любовь изгнали вы! Не вам меня учить. Каких богов мне чтить! Един во Трех? Три н Нем? Не верю им! Вернусь к богам своим


Поділіться з Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11




База даних захищена авторським правом ©uchika.in.ua 2020
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка