Мартин хайлеггер понятие времени перевод с немецкою ал. Шурбелсва Санкт-Петербург «владимир даль» 2021



Сторінка1/24
Дата конвертації21.09.2022
Розмір0.88 Mb.
#93495
ТипДоклад
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24
Хайдеггер Понятие времени 3

ПОНЯТИЕ ВРЕМЕНИ
МАРТИН ХАЙЛЕГГЕР
В 64 томе собрания сочине­ний Мартина Хайдеггера представлены долгое время не публиковавшийся даже на Западе трактат «Поня­тие времени» (1924) и так же названный доклад, ко­торый Хайдеггер 25 июля того же года прочел в Мар-бургском теологическом об­ществе, взяв за основу упо­мянутый трактат. Понятие времени трактуется здесь в контексте Хайдеггеровой концепции историчности, играющей ключевую рань в главном его философском сочинении — книге «Бы­тие и время», куда были перенесены многие части трактата. Предлагаемые вниманию читателя тексты о времени можно считать первоначальным вариан­том этого фундаментально­го труда.

MARTIN HEIDEGGER


GESAMTAUSGABE
III. ABTEILUNG: UNVEROFFENTLICHTE ABHANDLUNGEN VORTRAGE - GEDACHTES
BAND 64 DER BEGRIFF DER ZEIT
VITTORIO KLOSTERMANN FRANKFURT AM MAIN

MARTIN HEIDEGGER


DER BEGRIFF DER ZEIT
1. DER BEGRIFF DER ZEIT (1924) 2. DER BEGRIFF DER ZEIT (VORTRAG 1924)
VITTORIO KLOSTERMANN FRANKFURT AM MAIN

MARTIN HEIDEGGER.


DERBEGRIFF DERZEIT

МАРТИН ХАЙЛЕГГЕР


ПОНЯТИЕ ВРЕМЕНИ
Перевод с немецкою АЛ. Шурбелсва
Санкт-Петербург
«ВЛАДИМИР ДАЛЬ»
2021


УДК 14 ББК87 Х15
Издано при финансовой поддержке Фонда реализации общественных проектов «Время*
© Vittorio Klostermann GmbH, Frank-■ fiirt am Main, 2004 © Издательство «Владимир Даль»,
2021
© Шурбелёв А. П., перевод с немецко­
го, примечания, послесловие, 2021
ISBN 978-5-93615-250-4 © Палей П., оформление, 2021

ОГЛАВЛЕНИЕ


ПОНЯТИЕ ВРЕМЕНИ 8
I. Дильтеева постановка вопроса и основная тенден­
ция Йорка 13
II. Изначальные бытийные черты вот-бытия 24

  1. Вот-бытие и временность 63

  2. Временность и историчность 114

ПОНЯТИЕ ВРЕМЕНИ. Доклад, прочитанный в Мар-
бургском теологическом обществе в июле 1924 года ... 139
Послесловие немецкого издателя 164
Послесловие переводчика 173

ПОНЯТИЕ ВРЕМЕНИ


Поводом для предварительного разговора о при­роде времени является публикация переписки Виль­гельма Дильтея и графа Пауля Йорка фон Вартенбур-га.1 В данном трактате мы хотим углубить понимание этой переписки. Необходимо выявить изначальную позитивную тенденцию того вида исследования, из которого и родились эти письма. В письме от 4 июня 1895 года Йорк касается существенного, а потому и са­мого подлинного источника этой образцовой фило­софской дружбы: речь идет о «нашем общем интере­се — понять историчность...» (S. 185). Предлагаемое исследование восприняло этот интерес. Оно пытается прояснить ту постановку вопроса, которая живет этим интересом.
Надо понимать историчность, а не рассматривать историю (мировую историю). Историчность означает бытие-историчным (Geschichtlichsem) того, что пред-
1 Briefwechsel zwischen Wilhelm Dilthey und dem Grafen Paul Yorck von Wartenburg (1877-1897) // Philosophie und Geisteswissenschaften / hg. E. Rothacker. 1. Bd. Halle: M. Niemeyer, 1923.


стает как история.(1> Следовательно, изначально упо­мянутый интерес обращен не на то, чтобы выявить предметность исторического, то есть тот способ, каким история является объектом исторической науки, ее рассматривающей. Этому научно-теоретическому во­просу пред-лежт другой, более радикальный вопрос о смысле бытия-историческим. Надлежит раскрыть бытийную структуру сущего, которое есть история. Та­кая задача онтологична. Она заговаривает (koyoq) о су­щем (6v) в направлении его бытия (fj 6v) и понятийно оформляет в категориях2 таким образом выделенные бытийные черты этого сущего. Но если бытийные черты следует раскрывать по отношению к какому-то сущему, тогда прежде само это сущее должно попасть в поле зрения онтологически исследующего взора. Су­щее должно — из себя самого — показать себя ((pccive-a9ai), то есть должно стать феноменом,*2* и с ним надо
2 катпуореГу есть определенное, а именно специфическое Хе-yeiv, которое означает: публично обвинять, то есть говорить кому-либо прямо в лицо, что он был тем, который... Сущему можно в самом собственном смысле сказать — его бытие. Таким образом, то, что выделяет и сохраняет это бытие сущего, есть «категория».
(|) В этом вопрос,
какое сущее есть собственно
как история —
к ответу из
бытия историчности
из того, что в нем
первично — временность;
какое сущее собственно «есть»
временно — так — что оно
есть само время —
тогда это сущее так же собственно исторично <2' освободиться от затуманивающих предмнений и понятий


заговаривать Qxyyoq) так, как оно себя кажет. Поэтому феноменология есть тот способ исследования, в кото­ром одном только и может начаться и удерживаться онтологическое изыскание. Итак, историчность — это бытийная черта. Но какого сущего? Человеческого вот-бытия (Dasein). Таким образом, задача заключает­ся в том, чтобы освободить само это сущее, чтобы опре­делить его в его бытии. Бытиеразмерная (seinmaBige) основоструктура вот-бытия, с которой онтологически считывается историчность, есть временность. Поэтому задача понять историчность ведет к феноменологиче­ской экспликации времени.3
Проясняя таким образом постановку вопроса, ле-жающую в интересе «понять историчность», сегод­няшнее исследование должно в продуктивной по­лемике вновь сделать действенным то, что осталось нам как наследие Дильтея и Йорка. Поэтому необ­ходимо четко ориентироваться в том, к чему друзья устремлялись в их общем интересе. Участие в рабо­те, которая должна была послужить такому интересу, для обоих различно, и в нашем изложении мы долж­ны учитывать эту разницу. У Дильтея мы находим за­конченные, обширные исследования. Всякая дальней­шая работа в первую очередь должна соотноситься с ним.4 Что касается Йорка, то от него остались лишь
3 Из одного места в переписке («Еще одна статья о вну­
треннем восприятии и времени — и тогда второй том почти
закончен», S. 107) становится ясно, что Дильтей планиро­
вал обсудить феномен времени. Посмертно опубликован­
ный том полного собрания покажет, были ли проведены эти
изыскания.
4 Самоотверженную работу по изданию полного собрания
сочинений Дильтея, руководимую Георгом Мишем, нельзя пере-


отдельные, почти всегда принципиальные соображе­ния и тезисы, которые у него появляются в рассеян­ном виде в ходе совместной с товарищем работы. Они говорят о том, что в занимаемой ими общей боевой позиции он оказывается как бы впереди. Он видит гораздо острее и мыслит радикальнее.'3' Правильное усвоение его мыслей возможно лишь в том случае, если мы целиком внесем их в изложение Дильтея и тем самым сделаем плодотворными. Только тогда письма Йорка предстанут как письма друга, которому важно лишь одно: в живом общении помочь тому, кто философствуют вместе с ним, войти в его экзистен­цию, а тем самым и в свою собственную. Но если мы начнем с любопытством высчитывать, кто же из них «значительнее», мы исказим образом мыслей обоих друзей.
Тем самым вырисовывается и план нижеследу­ющей статьи: во введении (раздел I) следует сжато охарактеризовать постановку вопроса Дильтея. В со­отнесении с нею необходимо — на основании харак­терных мест переписки — прояснить философский ракурс Йорка. Затем в очерченный таким образом горизонт надо поместить исследование о природе времени. Анализ вот-бытия в направлении его бы­тийных черт (раздел II) дает почву для экспликации времени (раздел III). Внутри феноменального поля,
оценить. Только теперь становится возможным, чтобы отдель­ные статьи Дильтея играли свою плодотворную роль в научном образовании молодого поколения, интересующегося философи­ей и историческими науками о духе.
(3) остается неясным, действительно ли он первенствует расчищенного во II и III разделах, историчность в ос­новных чертах фиксируется как бытийная особен­ность вот-бытия и одновременно определяется тот способ исследования, в котором надо осуществить «понимание» историчности и вот-бытия. Тем самым все рассмотрение поворачивает к своей исходной точке и одновременно выявляет свою направлен­ность сегодня: чтить дух графа Йорка и служить делу Дильтея.


/. Дилътеева постановка вопроса и основная тенденция Йорка
Все работы Дильтея движимы стремлением дать научное понимание духовной, общественно-историче­ской действительности человека, его «жизни», а науч­ности этого понимания дать его подлинное основание. Научное познание стремится к понимающему раз­мыканию жизни двумя путями: во-первых, как фило­софия, последняя цель которой, согласно Дильтею и Йорку, — нравственно-педагогическая, а во-вторых, как историографическая (historische) наука о духе, ко­торая показывает жизнь в ее «объективациях». Под­линная научность дисциплин, входящих в историогра­фическую науку о духе, коренится в том, чтобы все, что в конечном счете, проходя через объективации, является ее постоянной темой (а именно жизнь), само было разработано в своей структуре. Только так эти отдельные науки получают путеводную нить, для сво­его вопрошания и истолкования — нить, взятую из со­держания своей темы. Но как науки о духе они нуж­даются в обосновании в тех общих положениях, через которые они получают методическое регулирование своего познающего поведения. Однако эти тезисы


и правила надо черпать из самого опознавания», кото­рое, со своей стороны, имеет своей «подпочвой» «ду­шевную целостность» (жизнь). Таким образом, стрем­ление возвысить историографическую науку о духе до уровня подлинной научности с двух «сторон» — со стороны тематического предмета и со стороны того по­знавания, которое этот предмет размыкает — приводит к единой задаче: исследовать саму «душевную целост­ность» в ее структурах. Но и философия — коль ско­ро ей следует разработать теорию человека сообразно основным возможностям его жизни — видит, что она поставлена перед той же задачей анализа «душевной целостности».
Благодаря ему «целостный факт: человек», это думающее, волящее, чувствующее существо долж­но выявиться применительно к «структурной связ­ности» его переживания. Нельзя сказать, что эта связность как бы сопутствует жизни, совершается вместе с нею: нет, она «переживается», причем пере­живается так, что в каждом ее действии и мотива­ции присутствует целое (das Ganze) жизни. Будучи пережитой, эта структурная связность всего душев­ного (das Seelische) одновременно является «связ­ностью развития». Поскольку жизнь есть развитие и поскольку она всегда есть жизнь конкретно-исто­рическая, ее собственная история должна стать для нее органоном понимания. И эта история говорит тем изначальнее и проникновеннее, чем надежнее ее историографическая наука, то есть историографиче­ские дисциплины движутся в ее собственном мето­дически выверенном и концептуально разработанном русле. Теория человека, конкретная история его духа


и теория'4' наук о человеке и его истории составля­ют трехчленную, но всегда единую в себе цель, к ко­торой явно или скрыто стремится всякое изыскание и всякая — еще обособленная — постановка вопроса Дильтеем. Фундаментом этих исследований являет­ся «психология» жизни душевной целостности как таковой. Поскольку надо понять «жизнь» как изна­чальную и самобытную действительность, способ ее научной обработки может быть определен только из нее самой. Это значит, что стремление разработать такую «психологию» никак не сопутствует попыткам научно раскрыть душевное как объект природы. Ду­шевная целостность изначально дана в своем един­стве, а это значит, что отдельные структуры целого (das Ganze) можно понять только из первичного со­отнесения с ним и в возвращении к нему. Душевное нельзя собрать из отдельных гипотетически полага­емых элементов, но описание душевной целостно­сти одновременно должно иметь характер надеж­ного и общезначимого знания, если это описание должно удовлетворять описанной задаче установления основ.5
Тем самым постановка вопроса Дильтеем стала оче­видной в ее методической принципиальной позиции. «Только во внутреннем опыте, в фактах сознания я на-
5 Во «Вступительном слове» к пятому тому iDiUhey W. Ge-sammelte Schriften. Bd. V, 1. Leipzig; Berlin: B. G. Teubner, 1924. S. VII—CXVII) собрания сочинений Дильтея Георг Миш, обра­щаясь к «дневниковым заметкам» и «наброскам» впервые ха­рактеризует историю развития Дильтея, причем уже в соотнесе­нии с письмами Йорка.

или познавательный смысл / изучения




ходил твердую почву для моей мысли...».6 «Их иссле­дованию [Дильтей говорит об «исторической школе»] и их оценке исторических явлений недоставало связи с анализом фактов сознания и, следовательно, — осно­вания на единственном в последней инстанции надеж­ном знании, одним словом, недоставало философского обоснования».7 При таком подходе «наша картина цель­ной природы оказывается одной лишь тенью, которую бросает скрытая от нас действительность, тогда как ре­альностью, как она есть, мы обладаем лишь по отноше­нию к фактам сознания, данным во внутреннем опыте».8 В фактах сознания должен выявиться «целостный че­ловек», полный «реальный процесс жизни». Хотя, пре­следуя такую цель, Дильтей становится в оппозицию ко всякой «интеллектуалистской» психологии, методи­ческим фундаментом его проблемною обоснования тем не менее остается определенный подход к cogitationes (res cogitans) и их тематическому полаганию — как их обосновал и развил Декарт в своих "Meditationes".
Тенденция же Йорка, находящаяся в живом обще­нии с проблематикой и работой Дильтея, показывает себя именно в его отношении к задачам основопола­гающей дисциплины — аналитической психологии. Вот что он пишет по поводу академического тракта­та Дильтея «Идеи к описательной и расчленяющей психологии» (1894):
9 «Самоосмысление как первич-
6 Dikhey W. Einleitung in die Geisteswissenschaften // Gesam-
melte Schriften. Bd. I. Vorrede. Leipzig; Berlin: B. G. Teubner, 1922.
S. XVII.
7 Ebd. S. XVI.
8 Ebd. S. XVIII.
9 Dilthey W. Gesammelte Schriften. Bd. V, 1. S. 139 ff.


ное средство познания, анализ как первичный позна­вательный прием получают прочную опору. Отсюда формулируются тезисы, верифицируемые собственной данностью. Не делается дальнейшего шага к критиче­скому разложению, прояснению и тем самым внутрен­нему опровержению конструктивной психологии и ее допущений» (Briefwechsel, S. 177). «Отказ от критиче­ского разложения = прослеживания психологического генезиса в деталях и во вторгающейся проработке сто­ит, на мой взгляд, в связи с понятием и местом, какое Вы отводите теории познания» (S. 177). «Объяснение неприменимости — факт установлен и прояснен — дает только теория познания. Она должна дать отчет об адекватности научных методов, должна обосновать учение о методе, вместо того чтобы — как теперь — заимствовать методы (и должен сказать, на авось) из отдельных областей» (S. 179 f.).
В том требовании Йорка — по существу требовании логики, шагающей впереди наук и ведущей их, той ло­гики, каковою была логика Платона и Аристотеля, — лежит задача позитивно и радикально разработать различные категориальные структуры сущего, которое есть природа, и сущего, которое есть история (жиз­ни). Йорк находит, что разыскания Дильтея «слишком мало подчеркивают родовое различие между оптиче­ским и историческим [курс, авт.]» (S. 191). «В особен­ности на вооружение берется прием сравнения как ме­тод наук о духе. Здесь я расхожусь с Вами... Сравнение всегда эстетично, всегда держится фигуры. Виндель-банд предписывает истории фигуры. Ваше понятие типа идет целиком изнутри. Речь тут о характерах, а не о фигурах. Для него история — ряд образов, отдельных


фигур, эстетическое требование. Для естествоиспыта­теля рядом с наукой как раз и остается — как некое средство человеческого успокоения — одно лишь эсте­тическое наслаждение. Ваше же понятие истории — это сцепление сил, силовых единств, к которым кате­гория „фигура" должна быть применима лишь в меру метафорики» (S. 193).
Из надежного инстинкта к «различию онтического и исторического» Йорк видит, сколь сильно традици­онное историческое исследование еще держится вну­три «чисто окулярных определений» (S. 192), нацелен­ных на телесное и фигурное.
«Ранке — это большой окуляр, для которого то, что от него ускользнуло, не может стать действитель­ностью... Общей манерой Ранке объясняется и огра­ничение исторического материала политикой. Только в ней — драматизм» (S. 60). «Модификации, принесен­ные течением времени, кажутся мне несущественными, и тут я, пожалуй, хотел бы оценивать иначе. Напри­мер, так называемую историческую школу я считаю просто побочным течением внутри русла той же реки и представляющим лишь один член старого сквозно­го противоположения. В названии есть что-то обман­чивое. Та школа была никакой не исторической [курс, авт.], но антикварной, эстетически конструирующей, тогда как большое доминирующее движение придер­живалось механической конструкции. Поэтому то, что она методически добавила к методу рациональности, является лишь общим чутьем» (S. 68 f.).
«Подлинный филологус, у которого понятие об истории похоже на сундук антиквариата. Там, где нет никакой осязаемости, куда ведет лишь живая психиче-


екая транспозиция, туда господам хода нет. В глубине души они именно естествоиспытатели и становятся еще более скептиками, потому что отсутствует экспе­римент. От всех этих безделиц — как часто, например, Платон бывал в Великой Греции или Сиракузах — надо держаться как можно дальше. С этим не связано никакой жизненности. Такая внешняя манера, которую я тут критически рассмотрел, в конечном счете прихо­дит к большому вопросительному знаку и осрамилась на великих реальностях Гомера, Платона, Нового За­вета. Все действительно реальное становится схемой, если оно рассмотрено как „вещь в себе", если не пере­живается» (S. 61). «Ученые» стоят перед силами време­ни как тончайше образованное французское общество перед тогдашним революционным движением. Здесь, как и там, — формализм, культ формы. Последнее сло­во всей премудрости — определение соотношений. Та­кое направление мысли имеет, естественно, свою, как я полагаю, еще не написанную историю. Беспочвен­ность мысли и веры в такую мысль (с познавательно-теоретической точки зрения — это метафизическое поведение) есть исторический продукт (S. 39). «Мне кажется, что колебания волн, вызванные эксцентри­ческим принципом, создавшим более четырехсот лет назад некое новое время, до крайности расплылись и измельчали, познание дошло до снятия себя самого, а человек настолько оторвался от себя самого, что себя уже не замечает. „Человек модерна", то есть „Чело­век после Ренессанса", готов для погребения» (S. 83). В противоположность этому: «Всякая поистине живая историография, а не просто описывающая жизнь, есть критика» (S. 19). «Но в своей лучшей части знание


истории есть знание потаенных источников» (S. 109). «С историей дело обстоит так, что все шумное и бро­сающееся в глаза, — не главное. Самы нервы незри­мы, подобно тому как существенное вообще невидимо. И как написано: „Если бы вы были тихи, то стали бы сильными", то верен и такой вариант: если вы утих­нете, то начнете внимать, то есть понимать» (S. 26). «И тогда я наслаждаюсь тихим разговором с самим собой и общением с духом истории. Он не являлся Фаусту в его келье и мастеру 1ёте тоже. От него они не отшатнулись бы в испуге, каким бы серьезным и захва­тывающим ни было его явление. Оно все-таки братски дружественно и родственно в другом, более глубоком смысле, чем обитатели леса и поля. Тут усилие имеет сходство с борьбой Иакова, для самого борющегося — верное приобретение. Но именно к этому все в первую очередь и сводится» (S. 133).
Ясное прозрение в основную черту истории как «виртуальности» Йорк получает от познания бытий­ного характера самой человеческой жизни, то есть именно не научно-теоретически — в соотнесении с объектом историографического рассмотрения: «Точ­ка зарождения историчности в том, что совокупная психофизическая данность не есть [бытие = наличное бытие природы. — Примеч. авт.], но живет. И самоос­мысление, которое направлено не на абстрактное Я, но на полноту моей самости, обнаружит меня определен­ным историографически, подобно тому как физика по­знает меня определенным космически. Я есмь природа, но точно так же я есмь история...» (S. 71). И Йорк, яв­ственно видевший неподлинность всех «соотноситель­ных определений» и «беспочвенного» релятивизма, не


колеблясь делает последний вывод из своего прозре­ния в историчность вот-бытия (Dasein): «Но с другой стороны, при внутренней историчности самосознания систематика, обособленная от историографии, методо­логически неадекватна. Подобно тому как физиология не может абстрагироваться от физики, философия — как раз тогда, когда она критическая, — не может аб­страгироваться от историчности... Поведение самости и историчность подобны дыханию и напору воздуха, и — пусть это звучит в какой-то мере парадоксально — неисторизация философствования кажется мне в ме­тодическом отношении метафизическим остатком» (S. 69). «Поскольку философствовать есть жить, по­этому — не пугайтесь — существует, по моему мнению, философия истории — кто бы мог ее написать! Конеч­но, не так, как ее до сих пор воспринимали и пытались осуществить, против чего Вы неопровержимо высказа­лись. Прежняя постановка вопроса была именно лож­ной, даже невозможной, но не единственной. Поэтому в дальнейшем нет никакого настоящего философство­вания, которое не было бы историчным. Разделение на систематическую философию и историографическое представление неверно по существу» (S. 251). «Воз­можность стать практической есть, конечно же, соб­ственное основание правоты всякой науки. Но матема­тическая практика — не единственная. Практическая направленность нашей позиции — педагогическая: в самом широком и глубоком смысле слова. Она — душа всякой истинной философии и правда Платона и Аристотеля» (S. 42 f.). «Вы знаете, что я думаю о воз­можности этики как науки. Тем не менее всегда мож­но сделать что-то лучше. Для кого, собственно, такие


книги? Регистрации регистрации! Единственное, что заслуживает внимания, — стремление перейти от фи­зики к этике» (S. 73). «Когда понимаешь философию как проявление жизни, а не как отхаркивание беспоч­венного мышления, оказавшегося без почвы, потому что взгляд отклоняется от почвы сознания, тогда за­дача настолько же скудна по результату, насколько запутана и мучительна в его достижении. Здесь пред­посылкой является свобода от предрассудков, но уже это дается нелегко» (S. 250).
Что Йорк сам вышел на путь к тому, чтобы в про­тивоположность онтическому (окулярному) категори­ально охватить историческое (das Historische) и воз­высить «жизнь» до адекватного научного понимания, становится ясно из указания на род трудности подоб­ных изысканий: эстетико-механический способ мысли «легче находит словесное выражение (понятное при широком происхождении слов из окулярности), чем1 анализ, возвращающийся за поверхность разглядыва­ния... То, что, наоборот, внедряется в самое основание жизненности, ускользает от экзотерического изображе­ния, отчего и вся терминология здесь не общепонятна, символична и неизбежна. Из особого рода философ­ского мышления следует особенность его языкового выражения» (S. 70 f.). «Но Вам известно мое при­страстие к парадоксам, которое я оправдываю тем, что парадоксальность есть признак истинности и что communis opinio нигде не попадает в истину — как стихийный осадок обобщающего полупонимания, в от­ношении к истине напоминающий серные пары, остав­ляемые молнией. Истина — никогда не стихия. Под­рыв стихийного общественного мнения и всяческое


поощрение индивидуальности взгляда и воззрения мог бы быть государственно-педагогической задачей. Тогда вместо так называемой общественной совести — этого радикального отчуждения — вновь вошла бы в силу индивидуальная совесть, то есть собственно со­весть» (S. 249 f.).
Итак, в принципиальной Дильтеевой постановке вопроса заключена задача онтологии «историографи­ческого». Только в ней может реализоваться тенден­ция «понять историчность». То, как понимает историю Йорк, одновременно показывает, что такая онтология не может идти путем исторической науки и ее пред­мета. Для такой онтологии феноменальная почва дана скорее в человеческом вот-бытии. Прежде чем поста­вить вопрос о том, насколько онтологическая позиция обоих друзей оказывается достаточной для того, чтобы понять историчность, и является ли она таковой во­обще, следует через позитивное раскрытие феномена времени выявить бытийное устройство вот-бытия.




Поділіться з Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24




База даних захищена авторським правом ©uchika.in.ua 2022
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка