Мартин хайлеггер понятие времени перевод с немецкою ал. Шурбелсва Санкт-Петербург «владимир даль» 2021



Сторінка3/24
Дата конвертації21.09.2022
Розмір0.88 Mb.
#93495
ТипДоклад
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24
Хайдеггер Понятие времени 3
^ со-сущий (Mitseiende) мир?) мира вообще Бытие-друг-с-другом! <3' Окружное (Um-hafte) «Место» Даль — близь Направления Повороты
(Самоизменение в озабоченности) еще без присутствующих и присутствия но также различать —
Окружающий мир — как встречающийся во времени И в нем разомкнутый в II.
отсюда в III. исторический мир и «событие» — (движение)


рассматривать, побуждать, предпринимать, улаживать, поручать. Тот или иной отдых, бездеятельное пребыва­ние, праздность — от того же самого ствола озаботив­шегося обращения. В таком озаботившемся обращении с миром он и встречается. Обходительное бытие-в-мире как таковое разомкнуто для мира. Вот-бытие как разомкнутое «бытие-в» есть возможность для встречи мира. Бытие этой возможности со-определяется из бы­тия вот-бытия. В соотнесении с бытием ближайшим образом присутствующего окружного мира кажут себя определенные черты встречи.
Для озабочения, пребывающего в той или иной своей области, мирное (das Weltliche) (присутству­ющее в мире) встречается как «годное к», «значимое для», «способствующее». При этом оно встречается на своем месте (или не на месте). Например, в инстру­менте, который висит на своем месте, содержится от­сылка к месту его применения. Здесь наличествует то неисполненное, к обработке которого этот инструмент пригоден. Например, вместе с топором, который, за­нимаясь своей работой, находишь на положенном ему месте, тебе одновременно дано все окружение: дом, двор, лес, деревья, которые надо срубить, дрова, ко­торые надо расколоть, сарай, куда надо их сложить, печь, варка пищи, кухня, домашний очаг. Это окру­жение мирно присутствующего (weltlich Anwesende) имеет свою четкую ориентацию и свою собственную пространственность. Рабочие места артикулированы в путях и ходах (in den Wegen und Gangen) озабоче­ния. «Где» означает «сразу на лестнице», «за кром­кой леса», «вдоль ручья», «по просеке». Пространство окружающего мира не имеет ничего общего с однород-


ным пространством и соответствующими измерения­ми. Оно встречает нас в «местах» мирных (weltliche) вещей и на тех путях, на которые ступает озабочение. Окружение, в котором пребывает озабочение, имеет характер доверительности, свойскости (Vertrautheit). Озабочение наталкивается на то, что «уже всегда вот так-то и так-то», и только в круге вот так встречающе­гося что-нибудь неожиданно может оказаться препят­ствием, нарушением, чем-то некстати выпавшим. Это чуждое (das Fremde), на что наталкивается обращение, только потому так навязчиво в своем «вот», что изна­чально уже дана неявная доверительность (самопонят­ность) всего того, что ежедневно встречается в окружа­ющем мире. К «вот» окружающего мира принадлежит и это чуждое, которое вторгается внезапно, происходит случайно: всякий раз «совсем не так, как ожидалось». Из этой нарушенной доверительности самопонятное «вот» (selbstverstandliche Da) узнает о закоснении сво­ей неявной пред-находимости (Vorfindlichkeit). Стрем­ление обнаружить самые близкие и самые собствен­ные бытийные черты окружающего мира почти всегда перескакивает через стершуюся самопонятность пред­лежащего мира озабочения и в самом начале своего ис­следования запутывается в искусственно выдуманной реальности объекта как корреляте обособленно паря­щего акта восприятия. Но, избегая этого перескакива­ния, которое — в результате последующего наделения вещного объекта (Dingobjekt) ценностным характе­ром — никогда нельзя сделать возвратным, мы полу­чаем возможность встретиться с ближайшим окру­жающим миром. А это осуществляет онтологическую разработку повседневного «бытия-в-мире».


Окружающий мир вместе со своей привычной близостью, свойскостью показывает также бытий­ные черты выявления и наличия (Vorhandenheit). Они предстают как структурные моменты основной черты «мира», значимости (Bedeutsamkeit). Рассмотрение по­лагает рядом друг с другом то, что встречается в окру­жающем мире, а также выявляет его характер «при­годности для чего-то». Однако способ ближайшего присутствования инструмента на его месте коренится именно в том, на что он указывает в своей пригодно­сти. Это «на-что» (Worauf) его отсылания, эта связ­ная целостность в выявленной пространственности, которая артикулирована сообразно озабочению, при­сутствует как «уже заранее здесь» (vorweg schon da). Окружение, в котором всегда уже находишься как в чем-то так или иначе определенном, более тесном или широком, выявляет то, что встречается ближай­шим образом. Окружение, которое всегда уже на­личествует, неприметно теснит от себя мироокруж-ное в характерный для него способ встречи. То, что встречается самым ближайшим образом, наличе­ствует в и из своего со-дающегося «к-этому» (Dazu) и «для-этого» (Dafur). «К-чему» (Wozu) и «для-чего» (Woftir) несут в себе более широкую связность отсы­лок, в которой движется озабочение. Ориентирован­ное «от-к» (Von-zu) мест и способов обращения со­ставляет о-кружное (шп-hafte) мира. Это о-кружное, которое всегда уже наличествует, вбирает в себя — на­пример, как дом и двор — «на-что» (Worauf) и «где» (Wo) «местопребывания» (Anwesen): землю, поле, лес, гору и реку — и все это под небом. Окружающий мир этого повседневно наличного — при свете дня (или


в отсутствии этого света) — имеет тот же характер встречи в мире озабочения. Он присутствует как то, чем (womit) озабочение ведет свой счет (присут­ствие, ход и исчезновение солнца, смена фаз луны, погода), от чего защищается (постройка дома), что использует, из чего что-то изготовляет (древесина, металл), присутствует как способ и средство ведения дела и сообщения (вода, ветер). Природа встречается именно в этом использующем и потребляющем оза-бочении. Она содействует или вредит и как таковая даже не нуждается в ближайшем способе озабочения. «Всегда-уже-здесь» природы окружающего мира об­наруживается в этой ненуждаемости изготовления. Присутствие «природы» сообразно своей самой реаль­ной наличности обнаруживается в характерной связи отсылок, разомкнутых озабочением, и никогда не яв­ляется объектом естественнонаучного теоретического схватывания. Следовательно, в таком обнаружении то, что встречается самым ближайшим образом, выступа­ет из того окружного (Umhafte), которое уже заранее присутствует, хорошо знакомо и неприметно в своем присутствии. Способ бытия всего того, что через обна­ружение встречается самым ближайшим образом, есть подручность (Zuhandensein). To, что для покоящегося озабочения остается своим и хорошо знакомым, нахо­дится в его распоряжении. Черта наличности стано­вится видимой только в таким образом обоснованной распоряжаемости, каковая черта неприметно несет обнаруженное. Окружающий мир — опрошенный на структуру его присутствия — насквозь пронизан соб­ственной целостностью отсылок. Озабочение держится в ней, но как таковую ее не видит. Тем не менее озабо-


чение хорошо разбирается в своем окружающем мире. Это умение разбираться в том или ином собственном окружном поле, которым каждое озабочение дает себе самому свое руководство, следует встречающимся от-сыланиям. То, что показало обнаружение, здесь стано­вится яснее: ближайшее при-чем (Wobei) пребывания озаботившегося бытия-в-мире — это не отдельно по­являющиеся вещи, но отсылания — «от-к» (Von-zu) в озаботившемся «для-того-чтобы» (Um-zu). Таким образом, в этих отсыланиях лежит изначальная струк­тура бытия встречного мира. Отсылание есть способ кажущей себя встречи мира. Отсылание (что-то под­ходит к чему-то, что-то важно для чего-то, что-то из­готовлено из чего-то) есть «указание-на», причем так, что «на-что» (Worauf) этого указания, на-значенное, само лежит в назначении. Это указывающее назначе­ние исходно обращено к озаботившемуся обращению. Озаботившееся бытие-в-мире разомкнуло свой мир на эту возможность встречи. Как озабочение оно ввери­ло себя этому руководству окружающим миром. На­значение есть способ встречи с окружающим миром. Озаботившееся растворение в мире, способность зате­ряться в нем можно как бы брать от назначения. Тем самым выделяется основочерта встречи с миром — значимость.
Таким образом, «назначение» не свидетельствует о том, что какой-то субъект наделяет моментами цен­ности те природные вещи (Naturdinge), которые до того существовали лишь вещно (Dinghaft), — теми мо­ментами, которые, собственно говоря, сущему не свой­ственны. Наоборот, подчеркивание значимости как первичной бытийной черты мира должно дать основа-


ние для показа определенного происхождения бытий­ных черт бытия природы. Поэтому значимость только тогда полностью эксплицирована, когда правильно проведенная онтологическая разработка бытия вот-бытия делает понятным следующее: а) почему значи­мость ускользала и снова и снова ускользает от онто­логического исследования; Ь) почему она — поскольку «природными вещами», наделенными ценностью, вво­дится некий эрзац-феномен — все-таки требует разъяс­нения и выведения; с) почему она разъясняется через разрешение (durch Auflosung) в предшествующее дей­ствительное бытие; d) отчего это фундирующее бы­тие ищут в бытии природных вещей. До сих пор экс­пликация бытийного характера мира стоит на службе первого онтологического представления и ослабления вот-бытия в отношении его основной определенности «бытия-в-.мире».
2) Вот-бытие (Dasein) как «бытие-в-мире» одно­временно есть бытие-друг-с-другом (Miteinandersein). Здесь не имеется в виду, что ты почти всегда не по­являешься отдельно: наличествуют и другие. «Бытие-друг-с-другом» скорее означает ту бытийную черту вот-бытия, которая равноисходна «бытию-в-мире». В такой определенности вот-бытие стоит даже тогда, когда фактически нет обращения ни к кому другому и никто другой не воспринимается. Поскольку «бытие-друг-с-другом» равноисходно фундаментальной черте вот-бытия как «бытия-в-мире», то ближайшее «вот» других, с которыми ты есть в мире, надо считывать по уже охарактеризованному способу встречи в окружаю­щем мире. Стоящий вот там стол вместе с его опреде­ленными местами отсылает к тем, с кем ты ежедневно


к нему подходишь; инструмент, встречающийся в упо­треблении, куплен у кого-то и кем-то усовершенство­ван; книга подарена кем-то; зонтик, стоящий в углу, забыт кем-то. Все, о чем заботишься в своем обра­щении с окружающим миром, встречается как нечто, что выглядит так-то и так-то перед другими, годится для них, волнует их, а кого-то умаляет в его значи­мости. В окружающем мире встречаются те другие, которые очень хорошо тебе знакомы и близки; в оза­ботившем окружающего мира другие всегда уже при­сутствуют как те, с которыми ты имеешь дело в своем озабочении.
Но не только другие: себя самого прежде всего встречаешь в том, чем занимаешься, чего ждешь, что предотвращаешь, при чем имеешь свое озаботившееся пребывание. В окружающем мире эта встреча с собой совершается без всякого саморассмотрения, ориен­тированного на некое «я», и без рефлектированного восприятия «внутренних» переживаний и актов. По­скольку в первую очередь и почти всегда встреча про­исходит в мире, то встречающиеся в нем другие при­сутствуют как совместный мир (Mifwelt), а ты сам как самостный мир (Selbstwelt). В твоем вот-бытии присутствует мир других, а в нем — твой собствен­ный. Эта равноисходная артикуляция совместного мира и мира собственной самости должна (как мир­ная) стать понятной из первичного «встречающего» характера мира — из значимости, причем так, что на ее основании «совместность» вырисовывается на фоне «окружности». «Другие» уже здесь в том «на что» (Worauf), которое характерно для определенного от-сылания и указания в окружающем мире. Например,


строящийся мост указывает на тех-то и тех-то, лод­ка на берегу отсылает к тому или указывает на того, кому она принадлежит. Теперь то, что со-встречается (mitbegegnet) в таком окружении (мост, лодка), то, что присутствует в «на что» (Worauf) его указания, может характеризоваться не в горизонте «к-чему» (Dazu) и «для-чего» (Dafur) или из чего (Woraus) существо­вания. Это нечто такое, что обращается с самим встре­чающимся. Окружающий мир есть «чем» (Womit) об­ращения других, есть при-чем (Wobei) их пребывания. В окружающем мире встречается обращающееся оза-бочение, а в нем — поначалу лишь в нем — встречают­ся другие. Даже «прямая» встреча с другими соверша­ется в окружающем мире: они встречаются в комнате за работой, на улице, в дороге на работу и с работы, озабоченные или праздношатающиеся. Окружающий мир позволяет в-нем-бытию (In-ihr-sein) других при­сутствовать в первичном способе бытия озабочения, другие и их «бытие-в» (Insein) встречает мое «бытие-в-мире» (In-der-Welt-sein). Эта встреча — прежде всего и почти всегда через окружающий мир — озна­чает «иметь-дело-друг-с-другом» (Miteinander-zu-tun-haben), «зависеть-друг-от-друга» (Aufeinander-angewiesen-sein) или «никак-не-касаться-друг-друга» (Einander-nichts-angehen), считаться с другими или рассчитывать на других. Это «с» другими ("Mit" der anderen), уже лежащее в озаботившемся бытии-в-мире, имеет возможности стояния-друг-за-друга, противо­стояния или индифферентного со-стояния. Даже там, где другие используются как орудие, отсылка к ним такова, что они — в расчете на них — встречаются как озабочивающие.


Ближайшее уже-вот-бытие (Schon-da-sein) других в том, чем они озабочены, становится зримым толь­ко в том случае, если понятна первичная бытийная черта мира как значимости. Встреча происходит не в мире как случающейся взаимосвязи природных ве­щей, а в мире, где люди находятся в своем озабоче-нии. На вопрос о том, кто есть вот-бытие почти всег­да и в первую очередь, ответ подспудно уже был дан в предыдущем разъяснении. Ответ на вопрос «кто?» дает термин «некто», просто «люди», соразмерный фе­номенальному составу ближайшего вот-бытия. «Лю­ди» заботятся, «люди» чем-то занимаются, чем-то наслаждаются, что-то видят, о чем-то судят или спра­шивают. Итак, «люди» — вот что является ближайшим окружающим миром бытия-друг-с-другом (Miteinan-dersein).
Бытие-друг-с-другом означает встречаться во взаимно озаботившемся окружающем мире. Виды встречи различны, но встречающиеся «другие» всег­да в определенных границах знакомы и понятны. Их «бытие-в» (Insein) разомкнуто для собственного бытия-в-мире, а оно разомкнуто для бытия-в-мире других. В ближайшем озабочении каждый в боль­шинстве случаев есть то, чем он занимается. Речь не идет о том, каков он по отношению к себе самому: настоящий или нет, собственный или несобственный (eigen — uneigentlich). В повседневном общении с дру­гими каждый в первую очередь одинаково неподлинен, несобственен (gleich uneigentlich). «Люди» разомкну­ты друг для друга в этой несобственности. Нельзя сказать, что сначала имеются «субъекты», словно за­ключенные в капсулу, которые потом наводят мосты


друг к другу.4 Такое предположение так же мало со­гласуется с исходным бытийным составом вот-бытия, как мысль о том, что мир как будто преподносится вот-бытию «снаружи», а оно только перемещается в него и впервые достигает себя в этом выходящем вовне знании.
«Люди» — это субъект повседневного бытия-друг-с-другом. Сохраняющиеся при этом отличия одного от другого движутся внутри определенной усредненно-сти обычая, в том, как принято поступать, в том, с чем люди считаются или не считаются. Эта стершаяся ус-редненность, которая почти бесшумно подавляет лю­бую исключительность и любую изначальность, власт­но пронизывает собою «людей». Бот-бытие вырастает в этих «людях» и все больше врастает в них и никогда не может полностью с ними расстаться.
Усредненность «людей» совершает это уравнива­ние (Einebnung) как публичность (Offentlichkeit). Пу­бличность управляет притязаниями и потребностями, очерчивает способ и размах толкования вот-бытия и возможности вопрошания. Публичность почти всег­да оказывается правой — но не по причине своей осве­домленности и изначального усвоения, а в силу своего невхождения в существо дела и нечувствительности ко всем различиям уровня. Она избавляет от изначаль­ных решений и всегда уже предлагает вариант выбора. Публичность идет навстречу стремлению вот-бытия к облегчению и послаблению, и отсюда она утвержда-


4 Ср.: Scheler M. Zur Phanomenologie und Theorie der Sym-pathiegeftthle und von Liebe und HaB. Mit einem Anhang iiber den Grund zur Annahme der Existenz des fremden Ich. Halle: Niemeyer, 1913. Anhang. S. 118 ff.


ет упрямство своего господства. Каждый оказывается другим, и никто — не он сам. «Человек» есть «никто», которому повседневное вот-бытие выдало себя из себя самого.
«Люди», каковыми является всякое вот-бытие, становятся еще яснее, когда вырисовывается пер­вичный способ бытия публичности — язык. Но сооб­разно своему полному феноменальному составу как способу бытия вот-бытия язык надо вобрать назад в вот-бытие.
Говорить значит иметь речь о чем-либо, причем так, что это «о чем» (Woriiber) раскрывается и в говорении. Познанность (Erkanntwerden) есть лишь один и к тому же — по своему теоретическому виду осуществления — даже не исходный способ раскрытия. «Речь о...» озна­чает сказывать что-либо о чем-либо. Но речь, которая что-то сказывает, есть говорение к другим и с другими. И имение речи с другими в смысле говорения есть самовыговаривапие. В говорении со-раскрываешься ты сам, то есть соответствующее бытие-в-мире. Этот факт равноисходных черт делает очевидным говоре­ние как основной способ бытия-друг-с-другом-в-мире (Miteinander-in-der-Welt-sein).
Говорение, взятое в своем полном составе, есть слышание-друг-друга (Auf-ein-ander-horen). Вот-бытие как речь-друг-с-другом (Miteinander-reden) означает: слушая друг друга, быть взаимопринадлежным. Эта принадлежность одновременно определяет смысл бытия-друг-с-другом. Уловление тонов и внятие зву­ков оказывается изолированной, искусственно сфор­мированной возможностью первичного понимающего друг друга слышания в смысле слышания-друг-друга.


Это значит повиноваться друг другу, вместе забо­титься в озабочении окружающего мира. Слышание речи никогда не означает восприятие звуков, к кото­рым потом присоединяются значения. Даже там, где речь невнятна или язык — чужой, в первую очередь слышишь не одни лишь звуки, но непонятные слова. Быть-говорящим, определяться в своем бытии через язык прежде всего значит иметь речь. В этом заклю­чается и возможность молчания. Только тот, чье бытие пронизано возможностью речи, может по-настоящему молчать.
Обороты «ничего на это не сказать» (промолчать), «сказать это» другому, «сказать что-то себе», «ничего себе не сказать» указывают на ближайше повседнев­ный способ бытия языка. Сообразно с этим язык не является в первую очередь посредником в сообщении знания. Но также не следует видеть в языке одно лишь средство договоренности и обмена сведениями в прак-" тико-технических целях. Речь-друг-с-другом — это, на­против, основной способ бытия-друг-с-другом-в-мире (Miteinander-sein-in-der-Welt). Что-то обговорить, уго­ворить и отговорить «в каком-то деле» значит рас­твориться вместе с другими в этом обговариваемом. В своей значимости ясно присутствует именно озабо­тивший окружающий мир — как то, о чем говорится в озабочении, — а не те, кто имеет речь, и тем более не сама речь. И только через то, о чем «идет речь», при­сутствуют и другие, которые прислушиваются и дер­жат ответ. В повседневной речи выявленные, равно-исходные бытийные моменты языка почти всегда не являются так же равно выраженными. Напротив, для бытийствования вот-бытия характерна скрытость и от-


ступление одних моментов (говорить «самому» и вы­говаривать себя) при выступлении на передний план других («о чем» и «что» речи).5
Растворение говорящих в оговариваемом не обе­спечивает исходного усвоения того, о чем говорится в речи. Напротив, в повседневности говорение совер­шается без исходного усвоения того, «о чем» говорит­ся. То, о чем идет речь, — сказанное (das Gesagte) про­говорено понаслышке (газеты), пересказано, прочитано и поверхностно «проболтано». В бытии-друг-с-другом озаботившегося обращения (разговорный язык) речь движется в несобственности, лишенной корней. То, что однажды было выговорено исходным образом, начина­ет в окружающем мире вращаться; пересказывающий и вторящий в слышании получает — без предшеству­ющего исходного разъяснения — понимание, достаточ­ное для повседневности. Проговоренное от него к дру­гим рождает толки.
«Люди» имеют в толках — как определенном спо­собе бытия языка в повседневности — свое ближайшее и самое собственное пребывание. В толках, которы­ми живет и направляется ближайшее бытие-друг-с-другом, коренится возможность упрямого господства «людей». В толках присутствует «никто» («не при­сутствует никто»). Речь, характеризующаяся недо­статком исходного усвоения своего «о чем» (Woriiber), может в так называемом словомыслии (Wortdenken), которое отдало себя во власть определенных словес­ных понятий, даже в науке властно и широко прони­зывать собою и санкционировать трактовку проблем.
5 См. ниже, с. 57—58.


В языке — потому что он является основным способом бытия-в-мире — лишенное корней вот-бытие движет­ся вперед и обеспечивает себе авторитет и значимость из публичности «людей». Неопределенность и пусто­та значений, которые при этом не известны как зна­чения, встречают в подхватывании повседневной речи. Этот опустошенный бытийный способ проговаривания и ориентированная в нем речь не могут соблазнить на то, чтобы воспринимать язык прежде всего как тон, звук; неопределенность значений есть некая опреде­ленность, а именно определенность индифферентной понятливости речи, стершейся в повседневности. Эта речь — поскольку язык составляет основной способ бытия-в-мире — есть определенный вид пребывания в мире.
Если в основу толкования языка положить исход­ный состав бытия-в-мире и понимать речь в ее воз­можностях из бытийных возможностей вот-бытия, тогда можно найти обоснование различным ответам на вопрос о «существе» языка. Интерпретации языка как символа, как выражения опыта и познания, как про­явления «переживаний», как сообщения, как оформ­ления каждый раз имеют феноменологический состав языка как обосновывающую почву, без того чтобы ее саму соответствующим образом освоить и разработать. Язык, например, является сообщением как раз в отно­шении ближайшего бытийного способа вот-бытия. Но при этом сообщение нельзя понимать только как пере­дачу — как будто сведения переносятся из одного субъ­екта в другой. Сообщение как говорение-друг-с-другом есть тот способ, которым ты «разделяешь» с другими и имеешь озаботивший тебя мир. Это имение мира


означает озабоченное растворение в нем. Сообщение значит: других и себя вместе с ними приводить в та­кое бытие-в-мире и иметь в нем.6 Такому сообщению (Mitteilung) соответствует участие (Teilnahme).
3) Благодаря выявлению фундаментальной чер­ты вот-бытия, а именно «бытия-в-мире», стало оче­видным то, что до сих пор было двояким: во-первых, «мир» как «чем» (Womit) озаботившегося обращения и, во-вторых, «люди» как сущее вот-бытия в ближай­шей повседневности его озабочения. При этом должно было со-проговариваться «бытие-в» (Insein) как та­ковое — хотя и не по отношению к нему самому. На него было указано как на озабочение. Однако только экспликация бытийного характера самого «бытия-в» ведет к исходному бытийному устройству вот-бытия. Бытие в своей основоструктуре очерчивается как за­бота. Озабочение раскрывается как ближайший бы­тийный способ этого бытия. «Бытие-при» (Sein bei) обнаруживается как близость, освоенность с миром, который неявно встречает как окружающий мир, со­вместный мир и мир самости. Освоенность включает в себя: доверять миру, без подозрений вверяться ему в своем возделывании, ухаживании, использовании, распорядительстве. Доверяться миру значит разби-


6 Тот факт, что греки в своем донаучном толковании вот-бытия (Dasein) усматривают бытие в возможности речи (Reden-konnen) (йуЭршпо*; = Cfhov Xoyov £%о\) вытекает из опыта по­вседневного вот-бытия, в особенности греческого. Последующее animal rationale = разумное живое существо как раз затумани­вает изначально постигаемое положение вещей. И то, что греки навязали языку грамматику, определенную логикой, опять-таки коренится в определенном способе бытия их говорящего бытия-в-мире (sprechendes In-der-Welt-Sein).


раться в нем (sich auskennen). Разбирающееся ввере-ние-себя-миру характеризует ближайшее «бытие-в» как бытие-«дома» ("zu Hause"-Sein). В соответствии с разъясненным первичным смыслом слова «вокруг» (Um) и данной в нем исходной пространственностью префикс «в» (In) означает быть «дома».7 «Бытие-в» образовало для себя ближайшую и почти всегда уз­кую возможность неопасного и уверенно озаботив­шегося пребывания. В умении разбираться в мире оно обеспечивает себе прочное ориентирование. Так определенное «бытие-при» допускает встречу с ми­ром (Begegnenlassen). Допущение такой встречи — не какое-то любое свойство вот-бытия, без которого оно могло бы и обойтись. Напротив, эта бытийная чер­та «бытия-в» означает держать мир в так или иначе очерченной разомкнутости. Бытие-в-мире как таковое «разомкнуто» — и не в некоем теоретическом схваты­вании, которое само возможно только на основе пред- ■ варительной разомкнутости мира.
Озаботившееся «бытие-в» надо понимать как врученность вот-бытия его миру, как невозможность обойтись без этого мира. Эта врученность уже зара­нее имеет свой мир разомкнутым на его «для-того-чтобы». Например, древесина прежде всего встре­чается в «для-того-чтобы» растопки, изготовления лодки и тому подобного. Встреча в таком «для-того-чтобы» оказывается слишком жесткой, слишком мяг-


7 Ср.: Grimm). In // Kleinere Schriften. Bd. VII Berlin: F. Dummler, 1884. S. 247 ff. (о «в» (in) и «при» (bei). Сообразно этому in происходит из innan — жить, habitare; aim = я привык, ухаживаю; латинское colo = habito и diligo. Равным образом есть связь между bin и bei: ich bin = ich wohne).


кой, слишком сырой, слишком тяжелой. Получается так-то и так-то в расчете на большую или меньшую пригодность. Врученное окружающему миру, вот-бытие следует таким его отсылкам, руководствуясь ими в своих делах, расчетах и т. д. В вычислении ста­новится доступным непостоянство мира, в котором коренится предоставленность или, наоборот, усколь­зание вещей и событий окружающего мира. Усвое­ние и сохранение разомкнутого мира совершается в вот-бытии, которое через способность к речи опре­делено как заговаривание со встречающимся миром и обговаривание его. Оно совершается как обращение к чему-то как чему-то. Тем самым вырисовывается «для-того-чтобы» в многообразии его отсылок. Такое обговаривание еще совсем лишено голой констатации сглаженного восприятия обстоятельств. Оно еще це­ликом стоит на службе озаботившегося размыкания и в удержании окружающего мира. В таком усваива­ющем обговаривании «бытие-в» выговаривает себя, дает себе ориентацию. Заговаривая с окружающим миром, «бытие-в» приходит к выговариванию и тем самым — к имеющемуся в его распоряжении понима­нию. Озаботившееся размыкание вот-бытия, то есть первичное познание есть истолкование. Даже к тому, что еще не разомкнуто в своем «для-того-чтобы» и, следовательно, еще не усвоено в своем «как-такое-то», вот-бытие обращается способом истолкования. Чуж­дое — это не лишь наличное и как таковое — предмет констатации, но нечто такое, с чем пока еще ничего не начать. Таким образом, оно встречается в горизон­те озаботившегося размыкания, и вопрос о том, что это такое, есть истолковывающее вопрошание о том,


«к-чему» оно пригодно. Истолковывающий ответ де­лает очевидным отсылку (годится мешает); то, что прежде было незнакомым, смещается в понятность и известность озаботившегося обращения. В соответ­ствии с этим умение разбираться (das Sichauskennen) есть способность распоряжаться соответствующей ис-толкованностъю, ограниченной полем озабочения. Поскольку «бытие-в» определено как бытие-друг-с-другом, истолкованность усиливается благодаря подтверждению, идущему от других. Подтвержде­ние основывается в повторении ежедневного обраще­ния (Umgang).
Однако пребыванием «у» мира — как истолковы­вающей врученностью ему — «бытие-в» не только не определяется полностью, но прежде всего не опре­деляется исходным образом. «Бытие-в» основывает­ся — и на это указывает обговаривающее истолкова­ние (besprechende Auslegen) как с&иовыговаривание (5icAaussprechen) — на соответствующем самораспо­ложении (Sichbefinden). Размыкающую врученность миру одновременно надо понимать как задетость (Angegangensein) им (тем, что он чему-то способствует или, наоборот, угрожает).
Озаботившееся обращение совершается в свобод­ном от помех исполнении чего-либо, в спокойном употреблении, в равнодушном улаживании. Такая ин­дифферентность саморасположения есть лишь бли­жайший способ повседневности вот-бытия. Она часто сменяется тревогой, взволнованностью, опасением, на­деждой. В таком приподнято веселом или расстроенно подавленном настроении находит себя «бытие-в». Са­монахождение (Sichbefinden) на свой лад — самый ис-


ходный и ближайший — дает «бытию-в» быть для него самого «вот здесь». Ему самому «вот-здесь»-бытие от­крывается как основочерта вот-бытия: расположение, находимость (Befindlichkeit). В расположении вот-бытие раскрыто для себя самого, причем всегда со­образно своему — тому или иному — бытию-в-мире. В ближайшем обращении (im Zunachst des Umgangs) самость встречает в том, чем ты занимаешься, а имен­но присутствует в том, «как оно» при этом тебе самому. Расположение — не опыт внутренних переживаний, но его нельзя интерпретировать и как теоретическое схва­тывание. Это, однако, совсем не означает, что располо­жение ущербно в своей способности раскрыться как настроенность. Оно как раз удерживает во всей полно­те то или иное положение вот-бытия в его «вот», хотя прозрачность вот-бытия при этом иная. Оно всегда принципиально отличается от теоретического схваты­вания и его никогда нельзя с этим сравнивать. Располо­жение не только не является теоретически внимающей «самонаправленностью-на» (Sichrichten auf)- У него вообще нет структурного момента «самонаправленно-сти-на». Расположение есть соответствующее поло­жение «бытия-в». Оно делает определенным то «вот», в котором вот-бытие находится. Сущее с чертой вот-бытия есть свое вот, и это одновременно означает: вот-бытие есть бытиеразмерная (seinsmaBige) воз­можность разомкнутости мира. Оба феноменальных факта, касающихся вот-бытия, — 1) что оно есть свое «вот»; 2) что оно дает встретить мир как разомкнутый, то есть само имеет характер «бытия-в», — раскрыва­ет дальнейшее основоустройство вот-бытия: откры­тость (Entdecktheit).


Только теперь «бытие-в» получает свою полную определенность. Естественное значение фразы «быть дома» (Zuhausesein) не означает наличествовать в сво­ем доме и стоять как утварь, но оно также не означа­ет знать о своем наличии дома, то есть быть для себя констатируемым как имеющийся дома, — оно означа­ет чувствовать себя дома. «Бытие-в» означает бытие, в котором находит себя вот-бытие — находит как со­ответствующим образом определенную возможность озаботившегося пребывания.
Все, что знают как аффекты, классифицируют как второй или третий класс переживаний и способностей, приписывают познающему или волевому поведению или же истолковывают как «мнение о чем-то», надо понимать из открытости как расположенности. Анализ аффектов требует, чтобы его проводили в первичном и постоянно удерживаемом ракурсе, взятом из иссле­дования вот-бытия на его бытие.
Но открытость — указанная здесь только в возвра­те из «бытия-в» — должна усматриваться как основ­ная черта вот-бытия применительно к его повседнев­ности.
Поскольку открытость составляет бытийнораз-мерное (seinsmaflige) основоустройство вот-бытия, она должна была тематизироваться уже в более ран­них набросках — просто она не истолковывалась как таковая. Уже охарактеризованный феномен публично­сти есть повседневный бытийный способ открытости. Публичность незримо и упрямо регламентирует запро­сы и потребности бытия-друг-с-другом-в-мире. Она господствует в толках, которые усредненно говорят о мире; в таком говорении выговаривается само вот-


бытие. Но теперь толки, или молву, надо понимать как способ сохранения истолкования (Auslegung). В молве толкование становится свободнопарящим: оно при­надлежит всем и не исходит ни от кого. В толках или молве истолкование коснеет, превращаясь в истолко-ванность. Вот-бытие, «пришедшее в мир» при своем рождении, вырастает в такой истолкованности и вра­стает в нее. Истолкованность несет самоистолкование вот-бытия. Она предписывает, «что тебе иметь», «как себя вести», «как вести себя в том или ином положе­нии». Участвовать в истолкованности как сообщении о том, что и о чем говорят люди, значит содействовать настроенности (Gestimmtsein) в соответствующей за-детости миром. Публичность хранит в себе указание на определенную возможность встречи с миром, равно как на расхожее расположение вот-бытия. Определе­ние публичного «бытия-в» и публичного расположе­ния становится ближайшим показом бытийного спо­соба открытости.
На свой лад сохраняя истолкование, молва удер­живает его основоструктуру. Истолкование есть озабо­тившееся обращение к чему-то как чему-то, называние чего-то как чего-то. По своему смыслу и обращению выговаривание размыкает соразмерно истолкованию. Проговоренное и повторенное в своем проговаривании сообщает истолкования. Вторящее говорение говорит предложения и понимает их в соразмерной ему усред­ненное™. Оно избавляется от возвращения к тому, о чем говорит. Ему хватает сказанного как такового, пусть даже то, о чем идет речь, ведет себя иначе — уже изменилось. Но эта беспочвенная сказанность впол­не может исказить истолкование и соответствующим


образом в нем заключенное самоистолкование в его результате (образование раскрытое™). Так как ис­толкование прибавляет нечто в его «как это», оно мо­жет — в том бытийном сообщении, каковым являют­ся толки, то есть только через далее-пересказанность (Weitergesgtsein), — скрыть то, что якобы должно че­рез истолкование раскрыться. При этом совсем не надо никакого обмана — не надо выдавать нечто за что-то (чем это нечто не является). Вторящее говорение тем не менее сообщает. Сказанность распространяет ка­кое-нибудь мнение, причем так, что публичность за­стывает на нем и всякое дальнейшее обговаривание и опрашивание заранее определяется именно отсюда. Толки — лишь по причине свойственного им упуще­ния исходного называния — скрывают. Они заслоняют господствующим мнением настоящий вид мира и его событий. Осуществляя свое господство в повседнев­ности вот-бытия и делая это вплоть до якобы настоя­щего вопрошания и исследования, толки удерживают вот-бытие от исходного истолкования и разъяснения. В результате мнимое размыкание мира оказывается его сокрытием, причем таким, что толки, молва, об­ращаясь к публичности и традиции вот-бытия, вну­шают ему, что он обладает общепризнанной и по­тому подлинной истиной. Толкование есть освоение и формирование «бытия-в». Прежде всего и почти всегда «бытие-в» (раскрытость) имеет бытийный вид сокрытия. Истолкованность, словно застывшая в тол­ках и молве, влечет то или иное вот-бытие в бытий­ный способ существования «людей». Но теперь в «лю­дях» бытие оказывается сокрытием и оттеснением собственной самости. Вот-бытие не просто вверилось


«людям»: «люди» даже искажают ему его расположе­ние (Befindlichkeit).
В публичности — как ближайшем способе бытия открытости — вот-бытие не живет в исходно освоен­ном мире и не является самим собой, но практиковать сокрытие как способ бытия оно может как раз потому, что имеет основоустройство раскрытое™ («бытие-в», коренящееся в расположении).
Толкование есть первичное познание. В нем окру­жающий мир озабочения усваивается через просту­пание его отсылок (разомкнутость). Познание есть основной способ «бытия-в». Как таковое познание совершается в говорении и в соответствующем рас­положении. Всякое внятие (Vernehmen) (видение, слышание) толкующе. В толкующем внятии и ориен­тированности вот-бытие имеет свое смотрение (Sicht). При этом видение — в силу того что оно первенству­ет во внятии — понимается в широком смысле. Смо­трение озаботившегося обращения размыкает — как усмотрение — перед «бытием-в» его ближайший мир. Будучи усматривающим, озабочение дает направле­ние своему подходу к чему-либо и своему исполне­нию, а всякому орудованию дает средства, правиль­ную возможность, подходящее время. Даже там, где встречный мир (например, небо) ускользает от из­готовляющего и использующего обращения, озабоче­ние — как усматривающее всматривание — все рав­но принимает его в расчет. Солнце и луна втянуты в усмотрение при исчислении времени, а звезды — в мореплавании.
Бытийным способом озабочения является также по­кой. Когда озабочение, находясь в покое, освобождается


от своего орудования, оно все равно остается «бытием-в». Переставая что-либо делать, осматривание-вокруг-се-бя (Sichumsehen) становится просто всматривающим­ся пребыванием при... (hinsehende Verweilen-bei...). Находясь в покое, озаботившееся «бытие-в» выходит из сосредоточения на определенной ситуации, зара­нее затребованной усмотрением. Видение, которое прежде было этим усмотрением связано, становит­ся свободным для одного лишь восприятия и просто имения мира. Пребывание рассеивается в своем мире. В озабочении такого всматривания забота любопыт­ства (curiositas, сига)8 становится самостоятельной.


8 О curiositas как cupiditas experiendi (concupiscentia ocu-lorum) и первенстве видения см. у Августина: "Ad oculos enim proprie videre pertinet. Utimur autem hoc verbo etiam in caeteris sensibus, cum eos ad cognoscendum intendimus. Neque enim dici-mus, Audi quid rutilet; aut, Olfac quam niteat; aut, Gusta quam splendeat; aut, Palpa cuam fulgeat: videri enim dicuntur haec om-nia. Dicimus autem non solum, Vide quid luceat, quod soli oculi sentire possunt; sed etiam, Vide quid sonet; vide quid oleat; vide quid sapiat; vide quam durum sit. Ideoque generalis experientia sensuum concupiscentia, sicut dictum est, oculorum, oculorum vo-catur; quia videndi officium in quo primatum oculi tenent, etiam caeteri sensus sibi de similitudine usurpant, cum aliquid cognitio-nis explorant (Augustinus. Confessiones. Lib X. Cap. 35. [Migne P. L. Tom. XXXII. 802 sq.]).


«Собственное назначение глаз — видеть, но мы пользуемся этим словом, говоря и о других чувствах, когда с их помощью что-то узнаем. Мы ведь не говорим „послушай, как это отливает красным", или „понюхай, как блестит", или „отведай, как ярко", или „потрогай, как свергает1"; во всех этих случаях говорят „смо­три". Мы ведь говорим не только „посмотри, что светится," — это почувствовать могут только глаза, — но и „посмотри, что звенит", „посмотри, что пахнет", „посмотри, какой в этом вкус", „посмотри, как это твердо". Поэтому всякое знание, доставля-


Пребывающее всматривание в мир — это в первую очередь лишь модификация усмотрения. Мир, разом­кнутый в нем, всегда уже присутствует для всматри­вания — только теперь озаботившееся «бытие-в» боль­ше не следует отсылкам «для-того-чтобы», стремясь что-то устроить, а рассматривает встречный в них мир (значимость) только в ракурсе «как нечто*. Теперь всматривание, характерное для любопытства, как раз не остается при том доверительно знакомом, которое пришло из усмотрения. Выходя за круг повседневно­сти, любопытство заботится о размыкании того, что еще чуждо ему и ново, причем делает это так, что не останавливается при том, что стало ему доступным, но с его помощью лишь хлопочет о дальнейших возмож­ностях познавать новое. Растворяясь в том, как мир выглядит (elSot;), любопытство позволяет ему захва­тить себя. Заранее упрочив свое положение и не буду­чи отягощенным никакой нуждой и необходимостью, любопытство переносит себя в неопасную и ни к чему не обязывающую заботу возбуждения (Aufregung). Определенное любопытством и добровольно влекомое миром «бытие-в» по сути дела везде и нигде. Это ни­где не пребывающее пребывание в мире характеризует рассеяние как бытийный способ вот-бытия. Любопыт­ствующее озабочение одним лишь видением и увиден­ным все больше запутывает вот-бытие. Всякое всма­тривающееся вопрошание и толкование захвачено
емое внешними чувствами, называется, как сказано, „похотью очей"; обязанность видеть — эту основную обязанность глаз — присваивают себе в переносном смысле и другие чувства, когда ими что-либо исследуется» (Блаженный Августин. Исповедь. Гл. 10, XXXV).


сиюминутным «вот». Даже там, где вот-бытие говорит о себе самом, оно говорит языком мира, рассмотрение которого заставило это бытие потеряться. Таким обра­зом, в любопытстве вот-бытие бежит от самого себя. В нем оно прячется от ситуаций, где может потребо­ваться какое-нибудь разбирательство, где надо брать на себя обязательства, во что-то вкладываться, делать выбор. Убегая, вот-бытие находит прибежище в тол­ках и пересудах, а публичность предписывает и санк­ционирует все, «что надо видеть и читать», культиви­рует новые потребности видения и находит для них соразмерное удовлетворение. Но, находясь под защи­той публичности, любопытство еще больше служит сокрытию.
Однако поскольку любопытство всегда в каких-то пределах размыкает мир, его вид, ставший до­ступным таким образом, можно схватить как почву для исследующего всматривания. В таком следовании вещам лежит возможность формирования какого-нибудь исследования. Оно выявляет в разомкнутом мире поле изысканий, и это выделенное поле очер­чивается как предметная область. Исследование — это определенный способ бытия-в-мире. Если научное познание прежде всего понимать как бытийную воз­можность самого вот-бытия, тогда — коль скоро речь зайдет о том, чтобы добиться этого познания в его собственности — оно никогда не выпадает на долю вот-бытия как некое само собой разумеющееся об­ладание. Ему, напротив, страшась той опасности со­крытия, которая исходит от публичности, и борясь против господства расхожей истолкованности, надо — всегда и всякий раз снова через критику — усваи-


вать настоящие возможности исходного опытного познания.
В науках открытость вот-бытия стала задачей для самой себя. Науки вырастают в ближайшей истолко-ванности вот-бытия и — в своих результатах — впа­дают в нее обратно. То, что прежде было разомкнуто исходным образом, начинает храниться в твердых по­нятиях и положениях. Истины начинают свободное парение и становятся «общепринятыми». Обладание общепринятостями приводит к тому, что потребности в возвратном вопрошании об исходных, дающих почву бытийных связях не возникает. Господствующая убеж­денность в общезначимости тех или иных положений замещает собою повторение открывающего доступ и первично усваиваемого опыта. Публичная истолко-ванность тиранизирует и историю наук. Свободно па­рящие, общезначимые положения кладутся в основу новых теорий, которые сохраняют изменчивый круг вопросов и их возможностей — проблемы сами по себе — применительно к жизни.
Тяготение к сокрытию, характерное для традици­онной истолкованности вот-бытия, лежит в его соб­ственном ближайшем способе быть. Поскольку это бытие формирует исследования, делая задачей истол­кование себя самого, эти исследования — как способы бытия вот-бытия — должны раньше всего попадать под господство истолкованности и сокрытия. Исто­рия духа и философия суть те способы исследова­ния, которые более или менее явно делают вот-бытие своей темой.
Какая-нибудь эпоха может обратиться к «истори­ческому сознанию» как к характерной для нее воз-


можности самоистолкования. Это выражается в про­бегающем просмотре всего разнообразия даже самых отдаленных, самых чуждых культур. «Позволение-взять-себя» в историю «мира», от какового позволе­ния ничего не остается замкнутым, обеспечивает себя своим достоянием посредством типизации и реги­страции типов. Однако то, как эта эпоха видит про­шедшее, является критерием для того способа рас­смотрения, каковым она сама себя удостаивает. Само настоящее подпадает под власть упорядочивающе-сравнительной типизации. Философия в своей си­стематике и диалектике обеспечивает основание для возможного порядка и типики культурных образова­ний, ценностей и регионов разума. Ничего не усколь­зает от типизирующей регистрации. Подведение под какой-либо тип позволяет познанию достичь своей цели. Забота этого познания, стремящегося к выраже­нию, форме и систематике форм, есть любопытство, скрытое для нее самой. (В этой констатации нет ни­чего уничижительного: она лишь очерчивает бытий­ный вид этого познания — как способа «бытия-в»). Хотя для названных исследовательских возможностей целью является истолкование «человечности», сама тема — вот-бытие в его бытии — вообще не поднима­ется или поднимается лишь при случае, да и то в го­ризонте уже готовой систематики или по путеводной нити поверхностного определения человека (animal rationale). Там, где само вот-бытие становится темой, как, например, в «философии жизни» (что звучит как «ботаника растений» и имеет лишь пропедевтиче­ский смысл, поскольку эта самопонятность забыта), размыкание почти всегда берет направление на раз-


нообразие форм выражения жизни — как это можно видеть в тех или иных культурах. Но поскольку сама жизнь в своем бытии и как «бытие» становится темой, интерпретация совершается по путеводной нити того смысла бытия, который почерпнут из бытия мира, или мира природы. При этом смысл бытия вообще оста­ется в индифферентности «самопонятного» и совсем никак не опрашиваемого словесного понятия. Опыт вот-бытия в его бытии и очерчивание этого бытия, то есть формирование онтологии, соразмерной этому сущему, подавляются скрытым господством грече­ской онтологии, ориентированной на внешнюю сторо­ну дела и проходящей через традиционные толкова­ния, а также концептуальной жесткостью застывших дисциплин.
Таким образом, открытость вот-бытия может дать о себе знать как раз в его высших возможностях само­стоятельного самоистолкования в отношении его тен­денции к сокрытию.
Публичность и любопытство суть способы от­крытости, которые бытие вот-бытия обнаружива­ет как саму повседневность. Экспликация этого «бытия-в» — бегства от себя самого в сокрытие себя самого — должна еще исходнее затронуть осново-устройство вот-бытия. Быть в мире значит быть вру­ченным ему. Бытийный характер озабочения есть растворение в озаботившем окружающем мире. Оза-бочение вбирает в себя усматривающее осуществле­ние, а также всматривающееся пребывание — и оба опять-таки как в покое беззаботности, так и в непо­кое заботы. Поскольку вот-бытие как бытие этого «позволения-взять-себя» озабочено миром, «бытие-в»


определено через склонность к растворению в нем. Отпадение вот-бытия от него самого в его падении в мир обнаруживает распад «бытия-в» в публичность, равнение на «людей» и исчезновение в них. Падение («бытие-в» способом склонности к падению) — не событие, которое с ним только случается или иногда с ним «происходит». Эта склонность есть бытийно-размерная судьба, сказывающаяся на этом бытии как бытии-в-мире.
Вот-бытие готовит себе из своего мира возмож­ность легкой идеализирующей увлеченности и тем самым — возможность промахнуться мимо себя. Па­дение в мир в самом его бытии соблазнительно. Как таковое оно удерживает «бытие-в» в его падении. Самоистолкование возвышает вот-бытие перед его идеальными возможностями действия и оттуда гаран­тирует ему надежность и несомненность его бытия. Поэтому соблазнительное падение так успокоитель­но. В этом успокоении вот-бытие устремляется к от­чуждению. Успокоенное в своем растворении в мире и в восхождении из него, вот-бытие начинает верить, что оно раньше всего встретит себя в мире и всемир­ной истории. Отдавшееся миру и запутавшееся в соб­ственной тревожной хлопотливости, озабочение от­нимает у вот-бытия возможность вернуться к себе самому.
Но именно в особенностях своего проявления (со­блазнять, успокаивать, отчуждать) падение раскрывает вот-бытие как сущее, в котором в его «бытии-e» дело идет о самом бытии. Для вот-бытия как озаботивше­гося «бытия-в» — и тем более в бегстве от него само­го — его бытие помещено в заботу.


Но если «бытие-в» в падении в мир озабочивает­ся своим бытием, тогда падающее озабочение должно корениться в угрозе вот-бытию. Однако эта угроза, которая гонит вот-бытие в его мир, может исходить не от мира. Угроза должна лежать в самом бытии вот-бытия, и возможность этому дана в основоустройстве вот-бытия — в его раскрытое™. Вот-бытие есть себя находящее «бытие-в». Падающее «бытие-в» стремит­ся к тому, чтобы обеспечить себе доверительные от­ношения с миром, обрести свойскость (Vertrautheit) и умиротворение, характерные для «бытия-дома» ("zu-Hause"). Падающее «прочь от... к» (das Verfallende "Weg von... zu") есть бегство от того, когда «не-по-себе», от «бездомности» ("Un-zu Hause") — бегство от жуткой бесприютности (Unheimlichkeit). Жутко то, что «затрагивает» «бытие-в» как таковое. Но оза­ботивший мир и встречный в нем мир самости — ты сам — суть свойское и знакомое. В темноте, то есть при отсутствии света как возможности видеть, челове­ку может стать жутко; и точно так же — в одиночестве: причем именно в свойском, знакомом окружающем мире. Отсутствие света или других людей приводит к тому, что в окружении того, в чем я дома (zu Hause bin), мне становится жутко и неуютно (unheimlich). Ты больше не дома (nicht mehr zu Hause). Характер расположения этого больше-не-дома есть ужас.9 Ког­да он проходит, говорят: ничего, собственно, не было. Здесь язык адекватно воспроизводит этот феномен.


9 Относительно понятия ужаса см.: Kierkegaard S. Wer-ke (Diederichs) Bd. V. См. также Лютера: Luther M. Enar-rationes in genesin. Cap. III. Opera latina / ed. Erl. Tom. I. 177 sqq.


Ужас есть нахождение себя перед Ничто. Это Ни­что — не тема рассмотрения; его скорее надо феноме­нально удерживать как перед-чем (Wovor) ужасания. Уже определение «перед-чем* лишает его своеобраз­ного Ничто-характера. Жуткая бесприютность есть привативный бытийный способ бытия «у себя дома», то есть возможный бытийный способ «бытия-в». Вот-бытие имеет возможность выдерживать ужас. В ужа­сающемся бытии перед Ничто, которое никак не по­могает раствориться в мире, вот-бытие отсылает себя к себе самому. В этом самоотсылании к «бытию-в» как таковому оно по своему бытийному характеру становится таковым, «что оно есть и не не есть (und nicht nicht ist) и что оно само есть вот, в которое (in das) может встретить мир» — зримый в особом смысле.
Поскольку «люди» есть субъект бытия, за такое «бытие-в», пребывающее в свойской, обеспеченной, усредненной, публичной повседневности с другими людьми, дальше не возникает никаких опасений — дальше ничего (nichts weiter). Это «дальше ничего» есть Ничто бесприютной жути, которую ужас рас­крывает как саморасположение. Как падение, рассе­ивающее себя в мир, вот-бытие в своем способе быть защищается от своей самой близкой для него и почти всегдашней характерной бесприютной жути. Собствен­ный способ бытия открытости и есть эта жуть, которая, однако, в ближайшей повседневности скрыта. Следо­вательно, открытость «бытия-в» есть бытиеразмерное условие возможности падения, которое, со своей сто­роны, может обнаружить ужас как саморасположение перед бесприютной жутью.


В бегстве от себя самого бытие вот-бытия имен­но вот здесь. Но то, что оно есть, — оно само есть свое «вот» — нельзя смешивать с голой наличностью мира. Наличность мира может встречаться в «вот» — ее можно так и констатировать. Но то или иное вот-бытие само не может быть такой наличностью. Зато оно есть свое наисобственное «что оно есть» в бы­тийном способе расположенности и его возможностей. Эту наличность, которая есть наличность того или иного вот-бытия — ты есть или я есмь — мы назы­ваем фактичностью. Фактичность, со своей стороны, есть бытиеразмерное условие возможности того, чтобы и вот-бытие мирно (weltlich) назвать наличным, хотя лишь в отвлеченном понимании пустого, констатиру­ющего вот-имения (Dahaben). Пребывая в озабочении, вот-бытие первым делом растворяется в своем мире и живет в «людях», то есть оно может быть несоб­ственным, может определять себя с точки зрения мира и может снова — внутри окружающего мира — выби­рать различные способы озабоченности. Оно может потеряться в мире и промахнуться в выборе, но может выбрать себя самого и решиться на то, чтобы всякую озабоченность поставить под исходный выбор. По­скольку вот-бытие определено этим «я могу», его бли­жайшее «бытие-в» раскрывается как бытие-возможным (Moglichsein). Оно всегда — собственно или несобст­венно — есть то, чем оно может быть. Это осново-устройство вот-бытия прояснится в дальнейшем.
Вот-бытие было охарактеризовано как озабочение. В озабочении миром оно заботится о собственном бы­тии в мире. Вот-бытие в своем бытии всегда стремится к чему-то, о чем оно заботилось. В противоположность


сущему окружающего мира и совместного мира, како­вое сущее становится предметом заботы в его налич­ности и неналичности, бытие того сущего, которое есть способ озабочения, следует терминологически удержи­вать как заботу. Следующий раздел покажет, в какой мере забота как основочерта определяет бытийные способы вот-бытия.10


10 Забота как бытийная черта вот-бытия стала автору оче­видной в ходе изысканий, касающихся онтологических основа­ний антропологии Августина. Между тем исследования Конрада Бурдаха (см.: Deutsche Vierteljahresschrift fur Literaturwissen-schaft und Geistesgeschichte. 1923. Bd. I. S. 1 ft) - «Фауст и забо­та» — пролили свет на значение этого феномена внутри истории истолкования вот-бытия. Самоистолкование вот-бытия доволь­но рано сталкивается с этим феноменом (а а. О. S. 41 ff.).*4)
<4> Цитировать Хигина!




Поділіться з Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24




База даних захищена авторським правом ©uchika.in.ua 2022
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка